РЕШЕТО - независимый литературный портал
Сергей V Богачев / Художественная

Богдан Хмельницкий: искушение

289 просмотров

Системы, в которых все можно рассчитать и предвидеть, существуют. Но они всегда являются частью таких систем, которые невозможно точно просчитать из-за банальной невозможности учесть все субъективные факторы. Может быть, поэтому социальные эксперименты, проводимые в истории человечества, в частности в России в 17-м году, в Китае в 50-е, в Кампучии в конце прошлого века, сталкивались со множеством проблем, которые решить не могли, и благая социальная цель так и не была достигнута. Но вопреки всему мысли о социальной справедливости, высказанные Томасом Мором и Томмазо Кампанеллой, годами, столетиями продолжают будоражить умы и побуждать к активным действиям. В истории многое зависит от случайностей. Что было бы, если бы Мстислав Удатный не перебил монголо-татарское посольство? Может быть, монголо-татарская орда и не двинулась бы на запад, а пошла на завоевание Японии или Индии? Что было бы, если бы Богдан Хмельницкий остался сотником реестрового войска на службе у польского короля или после битвы под Пилявцами двинул свои полки на Варшаву? Или если бы Сталин первым начал войну с Германией? А вот не встретилась бы Биллу Клинтону Моника Левински в Овальном кабинете, кто знает, смогла бы его супруга Хиллари реализовать свои амбиции и стать столь успешным американским политиком? Но величайшая мудрость мира давно сформулирована: история не терпит сослагательного наклонения. Эта мысль верна, и с этим, конечно, нужно согласиться, если нет возможности изменить ход истории. А если такая возможность есть? Автор

Богдан Хмельницкий: искушение

Исторический триллер

В истории многое зависит от случайностей. Что было бы, если бы Мстислав Удатный не перебил монголо-татарское посольство? Может быть, монголо-татарская орда и не двинулась бы на запад, а пошла на завоевание Японии или Индии? Что было бы, если бы Богдан Хмельницкий остался сотником реестрового войска на службе у польского короля или после битвы под Пилявцами двинул свои полки на Варшаву?
Но величайшая мудрость мира давно сформулирована: история не терпит сослагательного наклонения. Эта мысль верна, и с этим, конечно, нужно согласиться, если нет возможности изменить ход истории. А если такая возможность есть?

Раннее майское утро 1648 года

Богдан Хмельницкий любил эту пору года. Было уже достаточно тепло, чтобы разбить лагерь и остановиться на ночлег прямо в поле. Однако жара и изнуряющая духота еще не тяготили, воздух был насыщен чистотой и свежестью. В степи уже зацвел ковыль, делая бескрайнюю ниву похожей на бурлящую морскую стихию. Свежая роса, словно слезы, умыла поле брани, окропив следы вчерашней кровавой бойни. Со стороны Ингульца веяло прохладой. Казаки перед дальним походом купали своих коней. Слышалось довольное фырканье лошадей и громкая казацкая брань в адрес клятых ляхов.
Но гетман не обращал на это внимания, пусть хлопцы выпустят пар. Вчера они славно потрудились, устроив хитрую заслонку и отрезав побежавшим полякам все пути к отступлению. А после того как в честном бою был смертельно ранен Стефан Потоцкий, все остальные командиры Войска польского покорились судьбе и сдались на милость победителя.
Оседлав коня, Богдан поднялся на самый высокий холм, чтобы оттуда наблюдать за тем, как его хлопцы управляются с остатками разгромленного войска. Уже погрузили на возы захваченные трофеи. Недалеко от лагеря выстроились неровными шеренгами пленные ляхи, готовые принять свою судьбу и с позором отправиться в Чигирин. Вслед за ними пристроились подводы с ранеными и убитыми.
Глядя на результаты своего ратного труда, Богдан Хмельницкий, с виду совершенно спокойный, внутренне ликовал. Радость переполняла его душу. Он чувствовал, что ему удалось собрать воедино силу своего народа и направить ее к победе, чего давно не случалось.
И еще он почувствовал, что достойно отомстил за попранную честь и погибшего сына! Пока оба эти мотива совпадали, он не задумывался, который из них ведет его сильнее…
Но в то же время где-то в глубине своей души Хмельницкий осознавал, что вчерашний бой только начало долгого пути, который им уже выбран и с которого ему уже не свернуть. Богдан отдавал себе отчет и в том, что ему предстоит пойти до конца, на Варшаву. И внутренне принял это выбор.

Украина. Лугань. Наши дни

Предстояли традиционные «каникулы» по случаю майских праздников. Если в детстве Ивана Черепанова, в бытность СССР, основу этих выходных составляли Международный день солидарности трудящихся и День Победы, то сейчас старт выходным давала Пасха. Но суть того, что майские праздники – они и есть майские, осталась. Первый островок отдыха после долгой зимы, когда можно куда-то вырваться на недельку-другую. Только в мае листва бывает такой чистой и цвет у нее особенный – насыщенный и по-настоящему зеленый.
Но в этот раз Черепанов вынужден был смириться с тем, что, вместо яркого отдыха, придется использовать эти праздники, чтобы просто побыть в одиночестве и разобраться в непростой для себя ситуации. Отключив телефоны и оставив дома все гаджеты, связанные с интернетом, он отправился в Святоозерье – заповедный лесной уголок на границе с соседней областью, где природа так не похожа на современный степной пейзаж с его шахтами, карьерами, многочисленными промышленными предприятиями.
Как ни уговаривала Ольга провести по традиции выходные вместе, Иван вынужден был отказаться:
– Ну не рви душу, думаешь, мне самому не хочется, чтобы мы все вместе махнули в путешествие, как в прошлом году? Мы бы с Лешкой по утрам удили рыбу, а вечером гоняли бы на базе мяч с ребятами, ты бы походила в бассейн и на массаж…
– Так в чем же дело? – Ольга, подавшись вперед, исподлобья пристально посмотрела на Ивана и, перехватив слегка виноватый, но отчаянно упрямый взгляд его чуть опущенных глаз, улыбнулась: – Ладно, не сочиняй уж ничего, раз очень надо, а сказать не можешь, сама что-то придумаю…
Иван облегченно вздохнул. За несколько лет Ольга научилась идеально чувствовать его, что очень упрощало жизнь. Она оставляла ему ту необходимую степень свободы, которая нужна мужчине для успешного ведения его дел, а он благодарно не злоупотреблял этим и старался делать все возможное для семьи. Они обсудили план Лешкиных тренировок и занятий на выходные. Иван обнял ее, поцеловал и, ловким движением забросив на спину рюкзак, быстро побежал вниз по лестнице, экономя ЖЭКу средства на амортизации лифта.
Черепанов мечтал поскорее избавиться от всех прелестей технического и научного прогресса, запершись на даче возле тихого озера. Ему срочно нужно было побыть одному, чтобы хорошенько пораскинуть мозгами, взвесить все за и против, прежде чем принять решение.
А подумать было над чем. Неделю назад, возвращаясь после очередного позднего эфира, Иван, как обычно, собирался припарковать у подъезда машину. Но законное место его работяги-фольца нагло занял незнакомый припыленный внедорожник. «Это кто ж такой дерзкий?» – промелькнуло в голове у Черепанова. Проезжая мимо джипа в поисках свободного места, он попробовал разглядеть силуэт водителя, благо, окна машины оказались не затонированы. Что-то знакомое было в этом сухощавом, подтянутом мужчине с густой седой шевелюрой, одетом в неприметную серую куртку. «Да нет, показалось, – подумал Черепанов. – Столько лет прошло, его, поди, и в живых уже нет».
– Иван Сергеевич! Что ж это вы не желаете признавать старых друзей, нехорошо! – раздался из окна автомобиля знакомый до боли голос. – Поздновато домой возвращаетесь, молодой человек. Я уже тут заждался. Жажда мучит, и не только… Так что, позовете давнего друга в гости или будем на радость вашим соседям во дворе беседовать?
Вопрос был задан скорее для приличия. Потому что водитель серого внедорожника уже успел выбраться из своего «танка», пикнуть сигнализацией и протянуть Черепанову руку для пожатия. Иван сглотнул поднявшийся к горлу ком. По спине невольно пробежал холодок. «Гнатенко! Жив-таки курилка. Интересно, зачем я ему опять понадобился, спустя почти десять лет?» – стал прикидывать Черепанов.
– Глазам не верю, неужто вы, Игорь Алексеевич?!
– Что, так сильно состарился? Знаю, знаю… Ну а ты по дружбе скажи, что это не так, хоть какое-то утешение. Тебе не трудно, а мне будет приятно, – Гнатенко всегда с легкостью подшучивал над собой.
– Ну уж нет, без комплиментов: выглядите на 55 с плюсом. Просто не ожидал вас увидеть, вот и растерялся. Конечно же, пойдемте ко мне. Правда, разносолов не обещаю, а вот ароматного кофейку сварю. Тем более что обсуждать будем не вчерашний футбол, как я понимаю, – приветливо улыбаясь, произнес Черепанов и решительно распахнул перед поздним гостем двери своего дома.
– Правильно, Иван Сергеевич, понимаешь. Кофейку, да покрепче, мне и себе свари. Есть о чем потолковать.
Пока Черепанов размалывал зерна арабики и варил в прокопченной турке ароматный напиток (ну не признавал он растворимый кофе!), ему подумалось, что время не властно над старым воякой. «Интересно, сколько же ему на самом деле лет: шестьдесят, шестьдесят пять или семьдесят? Человек без возраста, без лица, без особых примет. Зато с железной хваткой», – размышлял Иван, вспоминая, как впервые встретил Гнатенко в Чернобыле накануне трагедии.
Вторая встреча, в 2004 году, происходила в не менее экстремальных условиях. Тогда, пытаясь предотвратить взрыв на Запорожской АЭС, Иван чудом остался жив, чего не скажешь о его товарищах.1
Было ясно, что ничего хорошего визит позднего гостя ему не предвещает.
– Давайте начистоту, Игорь Алексеевич. Я понимаю, что люди вашей профессии просто так в гости не ходят. Стало быть, я вам сильно понадобился. Кстати, внесите ясность, вы какую организацию нынче представляете?
– Организацию я, Иван Сергеевич, представляю нашу, отечественную, обладающую неограниченными полномочиями и широкими связями с коллегами из ближнего зарубежья. Этой информации для тебя вполне достаточно. Теперь по существу. Ты все правильно понял, ради чашки кофе и обсуждения вчерашнего футбола я бы тебя не стал тревожить. Нужна твоя помощь, Иван.

Россия. Москва. Кремль

Российский президент проводил очередное совещание с руководителями силовых структур.
– Сегодня у меня был телефонный разговор с моим американским коллегой. Он согласился, что продолжение боевых действий на Ближнем Востоке невыгодно нашим странам. Более детально обсудить этот вопрос мы условились при личной встрече. Я подтвердил президенту США приглашение посетить Российскую Федерацию в ближайшее время. Уверен, что такая встреча на нашей территории позволит согласовать и другие нюансы взаимоотношений наших государств, касающиеся не только дальних, но и ближних соседей. Прошу присутствующих высказаться о тех проблемах, которые имели бы существенное значение при подготовке нашей встречи.
– В связи с обострением геополитической ситуации разрешите напомнить опыт афганской операции, которая предшествовала ослаблению и распаду Союза, – неожиданно взял слово руководитель Главного разведывательного управления Федор Масленников.
Обычно на таких мероприятиях он вел себя сдержанно и, как опытный разведчик, умел держаться в тени, качественно выполнял задачи и не раздражал начальство инициативами, а потому присутствующие наблюдали за его выступлением с осторожным любопытством.
– Тогда наши службы были умело и тонко спровоцированы, – продолжил Масленников. – Нас, как вы помните, «убедили», что эта операция приведет к росту цен на нефть, что было в интересах СССР, но вышло все наоборот. Мы увязли, нас ослабили, и появился повод сделать из СССР страну-изгоя… Автор аналитической записки, обосновавшей наш заход в Афганистан, полковник Самсоненко погиб как-то странно, а его источники были зачищены…
– К чему это вы, Федор Степанович, клоните? – вмешался молодой амбициозный советник президента.
– Сегодня у нас нет ясности в политических моментах: как поведут себя Франция и Германия при ухудшении наших отношений с США, какую позицию займет Китай и можем ли мы до конца рассчитывать на поддержку ряда восточноевропейских стран? Как нет ясности и в некоторых экономических вопросах. И прежде всего, может ли упасть цена на нефть, если Соединенные Штаты пообещают арабским странам поддержать Палестину? Есть много рисков, влияние которых нам оценить сложно, – ответил Масленников.
– Не пойму я вас, Федор Степанович, – не унимался советник. – Американцы имеют целые коммерческие армии для достижения нужных им результатов в ситуациях, когда законными методами добиться ничего нельзя. Революции и восстания устраивают где хотят. Мы долго изучали их опыт и теперь готовы посоревноваться с ними, используя их же методы. Не нужно бояться и вечно отступать. Чтобы научиться побеждать, необходимо пробовать. У нас уже есть успешный опыт, и его нужно развивать.
– И все же мы не успеваем качественно просчитывать все последствия, – возразил Федор Степанович.
Казалось, он волновался, что было и вовсе не типично, ведь собравшиеся за столом люди давно относились к политике как к работе – порой тяжелой, порой приятной, но кропотливой и опасной, ведь, сделав две-три ошибки, можно все потерять.
– Значит, так нужно. На данном этапе. Не переживайте, Федор Степанович. Вы ведь помните, что партию можно проиграть не только из-за неправильного хода, но и если слишком долго над ним думать. Страх ошибиться приведет к тому, что не будет времени этот ход сделать, – на лице советника появилась загадочная улыбочка.
Желающих продолжить обсуждение проблемы больше не было. На повестке дня оставался один вопрос в разделе «Разное».
– Александр Васильевич, мне доложили, что вы хотели сообщить что-то чрезвычайно важное? – президент посмотрел на директора Федеральной службы безопасности.
Александр Шортников поправил очки, он все еще мысленно анализировал выступление Масленникова. Кому оно было адресовано? Записи здесь не ведутся, и не та трибуна, чтобы перед прессой покрасоваться, а вот риски от того, что на рожон полезешь, известны. Если коллега хотел намекнуть на что-то ему, Шортникову, лично, то лично мог бы встретиться и сказать. Впрочем, тогда бы это можно было представить как попытку заговора и отклонения от линии… Зачем он вылез с позицией, которая никому не близка и не выгодна, да еще и выбрал такой формат? Не идиот же он и не враг себе?! Странно… Нужно будет об этом потом подумать.
Шортников собрался с мыслями и, закончив перебирать листы с пометками, тихим, ровным голосом начал доклад:
– Я как раз о наших соседях из ближайшего западного зарубежья хочу доложить. Ситуация там, как известно, неспокойная. И сейчас наша седьмая лаборатория предложила провести уникальный эксперимент по перемещению испытателя из нашего времени в параллельный мир, находящийся в 1647 году, то есть за полгода до восстания запорожских казаков во главе с Богданом Хмельницким.
– А какая польза современной России от перемещения нашего испытателя в Дикое поле? – поинтересовался президент.
– Прямую, непосредственную, пользу от этого эксперимента трудно точно рассчитать. Перемещение происходит в параллельный мир, и те изменения, которые должны там произойти, на наши реалии могут повлиять по-разному, в том числе и косвенно.
– Александр Васильевич, еще раз уточните, зачем тогда нам это нужно?
– Существует научная теория, согласно которой имеется целый ряд параллельных миров. И если мы проявим политическую волю и дадим старт эксперименту в наших реалиях, то в параллельных мирах, которых коснутся изменения, возникнет большая вероятность перемен, которые укрепят положение России в нашем мире.
При проведении эксперимента появляется уникальная возможность осуществить комбинацию, при которой Украина не будет разъединена на Левобережную и Правобережную. Она станет более цельной идеологически и исторически. То есть настроения, которые преобладают сегодня в ее восточных областях, распространятся на центр и запад.
–Значит, тогда исчезнет почва для конфликта? – тихо спросил президент.
– Конечно, – подтвердил Шортников, – ведь в этом случае на Переяславской раде Украина будет целиком присоединена к России. Это сможет изменить политическую расстановку сил в нашу пользу. Риски при этом минимальны, поэтому отказываться от проведения перемещения, считаю, не стоит. Затраты также символичны.
Но обращаю ваше внимание, господин президент, что по времени мы зажаты в тиски. Благоприятные условия, при которых биогравитационная составляющая позволяет открыть портал в иной мир, будут устойчиво сохраняться только в течение двух недель в конце июня. Поэтому необходимо оперативно утвердить кандидатуру посланника и за оставшееся время провести с ним подготовительную работу.
– Хорошо, Александр Васильевич, готовьте эксперимент, – коротко резюмировал подуставший президент и покинул зал заседаний.


Час спустя.
Лубянка. Кабинет директора ФСБ

Шортников срочно вызвал руководителя проекта «Переяславская рада» Николая Китаева.
– Присаживайся, Николай Семенович. Президент дал добро на проведение эксперимента по перемещению в Дикое поле нашего испытателя. Вы уже подобрали подходящую кандидатуру?
– Да, Александр Васильевич, есть у нас человек на Украине, преданный России, проверенный временем. Это политолог Владимир Сергеев. Первоначальную подготовку с нашими сотрудниками он уже прошел. Ему объяснили суть метода по перемещению в параллельный мир, информировали о возможных рисках. Он готов все риски, связанные с последствиями участия в эксперименте, принять на себя. Правда, некоторые опасения у него все же остались. Поэтому мы подготовили для него еще одну встречу, о которой я доложу вам немного позже.
Теперь о задачах, которые стоят перед нашим посланником. Переместившись в 1647 год, то есть за полгода до начала смуты на Украине, ему необходимо сблизиться с Богданом Хмельницким и убедить его после битвы под Желтыми Водами пойти со своим казацким войском на Варшаву.
– Задачка, прямо скажем, не из легких. И в каком же образе политолог Сергеев предстанет перед будущим гетманом Запорожской Сечи, чтобы тот проникся к нему доверием?
– Самый подходящий – образ богомольца, странника из земли обетованной. Зная слабость Богдана к людям просвещенным, много повидавшим на своем веку, думаю, существует большая вероятность, что Хмельницкий прислушается к речам божьего человека. К тому же этот образ не предполагает участие самого Сергеева в боевых действиях, что позволит ему рисковать своей жизнью в меньшей степени.
– Но пока наш испытатель доберется до Хмельницкого, ему необходимо как-то существовать, и желательно не бедствовать. Можем ли мы обеспечить ему нормальное материальное положение в параллельном мире?
– Да, Александр Васильевич, мы располагаем сведениями о местонахождении кладов, которые найдены в наше время, но заложены до 1647 года. Имея эту информацию, Сергеев сможет найти их и использовать как для достойного существования, так и для убеждения Богдана.
– Хорошо. Теперь поговорим о деталях эксперимента. На каком опыте основывается данный проект? Где планируется произвести перемещение нашего испытателя?
– Подобные эксперименты успешно проводились на Украине группой ученых более 20 лет назад. Документы по осуществлению перемещений переданы нам агентом, проходящим под псевдонимом «Седой». Одним из участников данных экспериментов был тележурналист из Лугани Иван Черепанов. Это и есть наш второй положительный фактор в подготовке Сергеева, о котором я вам ранее докладывал. Дело в том, что Черепанов и Сергеев в молодости были приятелями. Это позволит во время неформальной дружеской беседы еще более укрепить уверенность нашего испытателя в своих силах. Сами понимаете, Александр Васильевич, в таком деле поддержка старого товарища многое значит.
Седой уже вышел на связь с журналистом и изложил наше предложение принять активное участие в подготовке перемещения. Правда, пока Черепанов не дал положительного ответа, попросив несколько дней на размышление. Но вы же знаете Седого, он умеет уговаривать людей.
Что касается места проведения эксперимента, то считаю необходимым повторить переход там же, то есть на Украине. Мы рассматривали возможность перенесения эксперимента на территорию Российской Федерации или, например, на Байконур. Однако, учитывая геологические особенности поверхности земной коры, решили не рисковать. Да и зачем? Имеется место, которое позволяет сконцентрировать биоэнергетические, гравитационные, временные и геомагнитные составляющие максимально благоприятно для перемещения. К тому же у нас попросту нет времени заниматься поисками другой настолько же удачной местности.
Кроме того, расчеты наших специалистов дают основания для уверенности, что из этой точки посланник попадет в тот временной промежуток, который нам необходим. А именно в 1647 год, за полгода до того, как Богдан Хмельницкий поднял запорожских казаков на смуту. И если нам удастся повлиять на дальнейшее развитие событий, ход истории можно будет повернуть в нужное нам русло, – почти торжественно закончил подполковник Китаев.
– Ну что ж, Николай, информация по проекту «Переяславская рада» достаточно подробная. Оставь мне свои записи, необходимо уточнить некоторые детали. Лично проконтролируй ход встречи Седого с Черепановым и доложи мне о решении, которое примет журналист. Детально проинструктируйте нашего агента о том, как Черепанову следует провести беседу с Владимиром Сергеевым. У нас не будет другого такого шанса, поэтому исход этих двух встреч, как и самого перемещения, должен быть однозначно положительным.
– Разрешите выполнять! – козырнул Николай Китаев и вышел из кабинета Шортникова.
Выбравшись из довольно прохладных коридоров Лубянки на улицу, Николай и тут не ощутил, что весна в самом разгаре. Опять зарядил мелкий затяжной дождь. Вот уже третий день небо над Москвой было затянуто тучами, и перспективы просвета не наблюдалось. «Ничего, – подумал Китаев, усаживаясь в служебный автомобиль, – сегодня вечером буду на Украине, в Лугани. Там, по нашим меркам, уже почти лето. Вот где отогреюсь на солнышке».

Украина. Лугань. Святоозерье

Приехав на дачу своих друзей, Иван первым делом растопил баньку. Он любил этот ритуал и не понимал, зачем некоторые его знакомые ходят в сауну под пиво с воблой, да еще и отягощают процедуру барышнями определенного поведения. По мнению Черепанова, это являлось не просто глупостью, но и оскорблением традиций предков, которые веками создавали культуру очищения тела и души. В баню надо идти, обязательно настроившись на очищение, говаривала его бабушка Маруся. «Если приболел или на душе тяжко, иди париться. Пар – он всю хворь и дурь из тебя выдавит и пустые думы прогонит. Выйдешь из баньки чистым как младенец», – учила она.
Поэтому Иван готовился к банному ритуалу без суеты, степенно и неторопливо. Особо важным, по его мнению, был выбор веничка. Иван уважал и дубовый, и березовый, но особенно любил душистый хвойный, желательно можжевеловый, чтобы пробирало до последней клеточки и косточки. Хвойный веничек перед банной процедурой он хорошенько томил в горячей воде, чтобы потом не хлестать, а как будто бы гладить кожу. И когда уже совсем невмоготу было в парилке сидеть, доставал распаренные хвойные ветки и от души хлестал свое мокрое, разомлевшее тело. А после того как вся хворь и глупые мысли выйдут, Черепанов любил окунуться в прорубь зимой или вылить на себя ушат холодной воды летом. Затем следовало закрепить эффект травяным душистым чаем с медом и только после этого отнести свое бренное, измученное тело в постель и, приняв горизонтальное положение, хорошенько выспаться…
На следующий день Иван проснулся с рассветом и почувствовал, что будто заново на свет появился. Все же права была его мудрая бабушка, никакой алкоголь, кофе или энергетик не смогут так снять стресс и привести мысли в порядок. Чтобы разобраться с проблемой, тем более такой, надо рассуждать трезво и принимать решение только на свежую голову.
Черепанов еще раз прокрутил в уме разговор с Гнатенко.
– Нужна твоя помощь, Иван, – мягко, словно отец родной, произнес старый знакомый, отпивая горячий кофе, но взгляд его прищуренных глаз пронизывал насквозь.
– Интересно, Игорь Алексеевич, чем же я могу помочь столь влиятельной структуре? – с сарказмом спросил Черепанов.
– А ты не ерничай, Ваня, лучше послушай, что тебе скажу. Ты же человек продвинутый, сам видишь, как накалились отношения с нашим восточным соседом. Причем противостояние идет и политическое, и экономическое. Снять напряженность важно для каждого жителя Украины. Ты посмотри, как душат нас и с востока, и с запада. И те и другие рассказывают, какие сказочные условия создадут, если мы примем чью-либо сторону. Сейчас Украина, как чужая невеста, всем хороша, но стоит только Киеву под кого-то пойти, как гайки прикрутят, и будем, как нелюбимая невестка, крошки со стола собирать. Но есть очень интересный, я бы даже сказал, нестандартный способ повлиять на ситуацию через параллельный мир.
– Э нет, Игорь Алексеевич, еще один переход в параллельные миры я не выдержу! – от неожиданности Иван чуть не поперхнулся.
– Не кипятись, как раз тебе никуда перемещаться не придется. Для нового эксперимента уже подобрана и согласована кандидатура, нужно просто проинструктировать нашего испытателя. Ведь, кроме тебя, ТАМ никто из нас не был. А кто был – те далече. Одним словом, нужна твоя помощь как консультанта. Тем более что испытатель –твой хороший знакомый. Это Владимир Сергеев, –спокойным, как бы равнодушным голосом резюмировал Гнатенко.
Такого поворота Черепанов ну никак не ожидал. Он хорошо знал Владимира еще с избирательной кампании 1994 года, когда Иван, начинающий тележурналист, выдвигался кандидатом в парламент и в соавторстве с Сергеевым делал передачи на областном телеканале Лугани. Старший брат Сергеева Дима был тогда популярным в регионе журналистом и влиятельным общественным деятелем. В начале 90-х Дмитрий стал одним из создателей общественной организации «Движение за справедливость». Времена были непростые. На карте стояла судьба «большой родины» и целого поколения, вышедшего из СССР. В Украине в те годы начали набирать силу и национальные движения. Разные взгляды на историю и попытки трактовать ее в выгодном для концепции той или иной политсилы свете приводили к конфликтам в обществе, без чего в истории и не бывает.
Для Черепанова любить Украину вовсе не означало не любить Россию или Польшу, и никто, по его мнению, не имел права монополизировать эту любовь. Дмитрий тогда активно окунулся в новый политический процесс, участвовал в диспутах с представителями правых течений, всячески пытаясь защитить «советскость» – все то, что многими тогда еще воспринималось вполне искренне.
Володя во всем поддерживал старшего брата, старался ему подражать. Как и Дмитрий, Владимир увлекся журналистикой и общественной деятельностью. Вот тогда Иван и познакомился с ним. Вместе они сделали несколько довольно интересных проектов, хотя Черепанов далеко не всецело разделял просоветскую ностальгию Сергеева. Но затем судьба развела их, и они потеряли связь.
Лет десять назад Иван слышал о трагической гибели Дмитрия и знал, что Володя окончательно перебрался в Киев, где продолжил дело брата, возглавив одну из просоветских, а теперь уже пророссийских общественных организаций. Изредка Черепанов видел Владимира по телевизору в различных политических ток-шоу и ловил себя на мысли, что многое из того, что в молодости казалось ему очень важным и принципиальным, на самом деле является не столь важным и не очень-то принципиальным.
– Да уж, Игорь Алексеевич, вы сегодня мастер преподносить сюрпризы. Прямо фокусник, который достает из рукава то шелковый платок, то кролика.
Иван допил кофе и машинально подошел к мойке, чтобы вымыть чашку. Холодная вода из крана слегка охладила его, вернув ход мыслей к действительности.
– Надеюсь, это все, или вы еще сюрпризы подготовили? – поинтересовался он.
– Есть один небольшой нюанс в предстоящем эксперименте. В отличие от твоего перехода в параллельный мир, данное перемещение будет осуществлено еще и во времени – в эпоху освободительной войны под предводительством Богдана Хмельницкого.
– А вот это действительно что-то новенькое, –опешил Черепанов. – Насколько я помню суть разработок профессора Гнатюка, это касалось существования параллельных измерений и возможности трансформации материи в условиях сильнейшего радиоактивного излучения или взрыва. Непосредственным участником такого перехода, как вам известно, я действительно стал. Но ни о каких перемещениях во времени, тем более на три столетия назад, и речи не было. Это что еще за «Иван Васильевич меняет профессию»? Да и зачем посылать заядлого политрука Володьку к запорожским казакам, к Богдану? Какая здесь связь с нынешней внешней политикой Украины? Бред какой-то! Ничего не понимаю!
– Что касается перемещения во времени, так ведь наука не стоит на месте, Иван. Методики Захара Гнатюка были тщательно изучены российскими учеными. Ты же знаешь, что сейчас Москва денег на науку не жалеет, в отличие от нас. Да и свои разработки у россиян тоже давно велись, еще с начала прошлого столетия. Булгаков то, наверное, не на пустом месте свои романы сочинял.
Связав между собой данные различных научных направлений, светлые головы из Сколково вычислили, что в недрах планеты существует некая энергетическая линза, фокус которой направлен на поверхность междуречья Днепра и Дона. При определенных геофизических условиях, на которых я детально останавливаться не буду, возможен переход не только в пространстве, но и во времени. К сожалению, эксперименты, проведенные на территории СНГ, успеха не принесли, а в нашей местности получен положительный результат. Правда, во времени подобный переход осуществить сложнее, нежели в пространстве. Но именно сейчас такая возможность открывается. И как раз в интересующий нас временной период – в 1647 год, незадолго до восстания Богдана Хмельницкого.
А как использовать при перемещении испытателя эти исторические факты с пользой для наших дней – это специальная тема. Давай-ка, Иван, завари еще кофейку, и продолжим обсуждение наших непростых дел…
Постепенно в голове Ивана созревал план его дальнейших действий. Отдохнувший, посвежевший, он уже был готов к тому, чтобы снова окунуться во все эти проблемы, в городской круговорот – в то, что он называл жизнью.

Лугань. Гостиница Miner palace

Николай Семенович Китаев поселился в одной из лучших гостиниц Лугани накануне вечером. Ему понравился классический интерьер и действительно ненавязчивый сервис этого отеля. Когда утром он вышел в холл, приветливые девушки на рецепции предложили ему свежую прессу. Услужливый парень из ресторана поинтересовался, не угодно ли ему чая или кофе. В углу за белым роялем уже немолодой, но довольно подтянутый музыкант в сером жилете поверх такой же белоснежной, как и его инструмент, рубашки наигрывал спокойную классическую мелодию. Создавалось впечатление, будто находишься не в провинции бывшего Советского Союза, а в каком-то европейском городе.
Но определяющим моментом в выборе гостиницы для Китаева стал не западный лоск и комфорт. Он точно знал, что охрану этого объекта осуществляет охранное агентство, подконтрольное Гнатенко. Так что все записи с камер наружного наблюдения, без которых заведения такого уровня уже давно не существуют, Гнатенко, он же Седой, изымет и подчистит. Поэтому, не мудрствуя лукаво, Китаев решил провести встречу с Седым в просторном холле отеля сегодняшним утром. Взяв пару свежих газет, он уверенно направился в дальний угол зала, где его уже ждали.
– Доброе утро, Игорь Алексеевич! – бодро произнес Китаев, протягивая гостю руку. 
Рукопожатие украинского коллеги было достаточно крепким и уверенным.
– Доброе, Николай! Как долетели, хорошо ли вас здесь приняли? – задал скорее риторический вопрос Гнатенко.
– Все в порядке, наконец-то сбежал из слякотной Москвы. У вас здесь и погода, и люди довольно приветливые. Кстати, Александр Васильевич лично велел вам кланяться. С церемониями затягивать некогда, поэтому сразу к делу. Как идет подготовка эксперта по перемещению? Черепанов готов к сотрудничеству?
– Через час у меня с ним здесь же запланирована встреча, и, судя по уверенному голосу во время нашего телефонного разговора, он готов участвовать.
– Вот и славно. Окончательные расчеты по переходу на этой флешке, которую вам передаю. Теперь о деталях. Насколько мне известно, Сергеев хорошо знаком с той эпохой, владеет двумя иностранными языками, а его ораторские способности и талант убеждения неоднократно продемонстрированы в дискуссиях с серьезными идеологическими оппонентами. Его главная задача – войти в доверие к Богдану Хмельницкому под видом странника-богомольца, паломника из святых мест.
Необходимо убедить Хмельницкого после победы над поляками под Желтыми Водами пойти дальше, на Варшаву, не соглашаться на перемирие со шляхтой и постоянный союз с крымским ханом. Как известно, и те и другие свои обязательства перед запорожскими казаками не выполняли. Мы надеемся, что Богдан, проявив решительность, объединит под своими знаменами всю Украину, вследствие чего во время Переяславской Рады под высокую руку московского государя перейдет не только Левобережная, но и остальная Украина.
По нашим замыслам, в дальнейшем это положительно повлияет на политическую стабильность в стране, и при распаде СССР в том, параллельном, мире Киев останется в союзе с Москвой. А возможно, что никакого распада Союза и вовсе не произойдет. И хотя пока непонятно, как это отразится на нашей действительности, светлые головы из Сколково почему-то уверены, что подобное развитие событий в иных измерениях некой второй волной повлияет на принятие глобальных решений в нашу пользу здесь.
– Да, лихо закручен сюжет… Ну что ж, Николай, суть эксперимента я понял. Задачу Владимиру на словах передам. Теперь о материальном. Нам необходимо обеспечить его какими-то средствами, чтобы он не нуждался, да и просто не умер с голоду.
– На этой флешке, кроме легенды и инструкций, имеется файл с картами, на которых отмечено расположение кладов, заложенных до 1647 года. После перемещения Сергеев может воспользоваться этими средствами как для обеспечения достойной жизни, так и для дополнительного убеждения Хмельницкого в своих способностях прорицателя. Для большей убедительности хочу снабдить вас древними рукописями и картами. Не оригиналы, конечно, но очень хорошая работа наших специалистов.
Китаев передал Седому скрученные в трубочку свежие газеты Лугани, которые менее получаса назад взял на рецепции. Внутри рулона действительно прощупывались плотные листы свитков.
– На сегодня все. О точном времени и дате начала эксперимента сообщу дополнительно. Сегодня жду информацию о встрече с Черепановым. А завтра сам пообщаюсь с Сергеевым. До свидания, Игорь Алексеевич, – резюмировал Китаев и неторопливой походкой скрылся в лифте отеля.
Через две минуты он по телефону докладывал директору Федеральной службы безопасности Александру Шортникову, что подготовка к эксперименту идет по плану. А еще через 15 минут в том же холле гостиницы Miner palace к интеллигентному пожилому мужчине с седыми волосами подошел известный в Лугани тележурналист Иван Черепанов.
– Рад тебя видеть, Иван, в хорошем настроении. Судя по всему, недельное отшельничество пошло тебе на пользу. Чем порадуешь старика, какое решение принял?
– Игорь Алексеевич, вы же сами понимаете, что сделали мне предложение, очень напоминающее ход конем. С одной стороны, охота послать вас куда подальше вместе с вашими ненормальными замыслами. С другой стороны, в этот эксперимент вы уже втянули Володю Сергеева – человека мне не чужого. Не хочется бросать его в этой ситуации, а потом, если вдруг чего, мучиться, что мог бы помочь, но не сделал этого. Помочь не вам, а ему, конечно. Если с Володькой что-то произойдет, я себе этого не прощу.
– Все в будет в порядке, Ваня, тем более с твоей помощью. Кстати, буквально два часа назад Владимир приехал в Лугань, я встречал его на вокзале. Он просил передать тебе новый номер своего мобильного. Твой номер без твоего согласия я давать ему не стал. Так что наберешь старого друга. Вам будет о чем поговорить.
– Да, Игорь Алексеевич, не забудьте еще о таком моменте. Никаких обязательств и ограничений я на себя не принимал и не принимаю. За язык я вас не тянул, посвящать в ваши секреты не просил. Но коль вы это сделали, то автоматически втянули меня в эту историю, и теперь я тоже несу ответственность за задуманные вами «чудеса». Так что у вас свои мотивы, у меня – свои, регулируемые исключительно моей совестью и пониманием того, что я за свои действия отвечаю перед Богом и близкими. Поэтому не вздумайте шалить и игнорировать мои мнения.
– Ого! Ты еще попугай меня тем, что в эфире все выболтаешь.
– Если такая необходимость появится, все возможно. Во всяком случае, если выяснится, что ваша деятельность идет во вред людям.
– Каким людям, Ваня? Тем, кто всех лбами сталкивает?
– А кто их сталкивает, тоже еще надо разбираться…
– Ну ладно тебе, правдолюб хренов, погорячились – и будя, я, что ли, по-твоему, не хочу жить в мире и стабильности? Или детям своим этого не желаю?
Черепанов сухо пожал руку Гнатенко. Может, и не стоило раньше времени обнаруживать свою позицию, чтобы не утратить контроль над процессом, невольным участником которого он стал и от которого может зависеть судьба нескольких поколений людей. С другой стороны, жизнь научила, что не стоит в подобных ситуациях ни под кого подстраиваться. Он поступил так, как считал нужным, и точка.

***
Вечером того же дня Иван принимал у себя Сергеева. Ольга с Лешкой поехали на несколько дней к родственникам погостить, поэтому в доме воцарился небольшой холостяцкий беспорядок. Иван предусмотрительно заскочил в ближайший супермаркет, накупил готовых салатов и прочей снеди, а также прихватил бутылочку хорошего коньяка. В данном случае этот напиток был как нельзя кстати.
Ровно в шесть вечера Сергеев нажал кнопку домофона квартиры Черепанова. «Сова, открывай, Медведь пришел!» – раздался в динамике знакомый голос и знакомый пароль. Через минуту Владимир уже стоял на пороге и обнимал своего старого товарища.
– Вот уж не предполагал, что когда-либо нам придется встретиться при таких странных обстоятельствах. Это сколько же лет мы не виделись?
– Да, пожалуй, лет 15 прошло, а то и больше, – ответил Иван, вспоминая их последнюю встречу по завершении избирательной кампании 1994 года.
По результатам выборов в парламент тогда прошел – не без помощи Черепанова – Роберт Карлович Яузе, авторитетный в городе представитель «красного директората». В первом туре неожиданно для него, директора крупнейшего предприятия Лугани, молодой тележурналист вышел на третье место. Прямой конкурент Яузе, лидер местной коммунистической организации, набрал примерно такое же количество голосов, как и Роберт Карлович. Понимая, что теперь электорат Черепанова может сыграть решающую роль, Яузе предложил Ивану сотрудничество. Результат этого сотрудничества, который заключался не только в прямой агитации, но и в креативной работе всего штаба «красного директора», выстроенной по рекомендациям Черепанова, дал нужный Яузе результат.
Победу Роберта Карловича отмечали узким кругом, в число приглашенных попали и Иван Черепанов с Володей Сергеевым. Хорошо тогда посидели, душевно, по-домашнему, без пафосных речей, свойственных номенклатурным застольям.
Вспомнив ту встречу, Черепанов невольно подумал, что в последнее время такие моменты в его жизни случаются все реже. Поэтому он радовался встрече с Сергеевым – человеком из того времени, когда они были моложе и беззаботнее, решительнее и неосторожнее.
– Рад тебя видеть, Володька! А ты почти не изменился, только солидности и килограммов немного прибавил. Располагайся как дома. Особых изысков не предлагаю, но кое-что под рюмку чая все же приготовил. – И Черепанов проводил гостя в комнату, где уже был накрыт небольшой столик.
– Да ладно, не суетись, Иван. Я ведь не поужинать приехал, хотя и это весьма приятное занятие. Мне твой мудрый совет нужен, как пройти сквозь пространство и время, оставшись при этом живым и невредимым, да еще и ухитриться выполнить свою очень непростую миссию, – на последних словах Сергеев сделал особое ударение.
– Не гони коней, Володя, Давай-ка для начала выпьем за встречу, за жизнь побеседуем, а затем уже по существу нашего эксперимента поговорим.
Черепанов не спеша откупорил бутылку коньяка и плеснул благородный напиток на дно пузатых фужеров. Друзья традиционно чокнулись, выпили и, закусив оливками, продолжили свою беседу.
– Рассказывай, как твоя жизнь в столице наладилась. Женился, наконец, обосновался? Или до сих пор в поиске, холостякуешь? – Иван с искренним любопытством задал этот вопрос Сергееву.
– Да нет, так и не женился. Все как-то не до личной жизни мне, Иван. Вроде и возраст уже предполагает, но не лежит душа ни к кому. А после смерти брата – как бы тебе это объяснить? – ну, не это мне кажется главным. Да ведь семья – она многие возможности ограничивает. Возьми хоть наших лидеров, почти все ради жен и детей шли на компромиссы и с законом, и с совестью. А если обратиться к истории, та же Троя из-за Елены пала, и если бы не чувства к Мотроне, то и наш Богдан Хмельницкий пошел бы на Варшаву.
Что ж до меня, то я на этот эксперимент согласился ради того, чтобы всем доказать правоту Димки. Нельзя нам врозь жить, распад Союза – это главная ошибка наших современников. Только вместе мы – сила, а поодиночке вон что получается. Дошли до того, что скоро войной пойдет на нас «старший брат» или экономическую блокаду устроит. Вот бы все назад вернуть, чтобы не было никакого распада СССР, чтобы, как и прежде, оставались мы сильной единой державой. Тогда и наши националисты голову бы не посмели поднять. А то ведь они уже к верховной власти подобрались. Знаешь, Ваня, я что-то стал опасаться, что мне в этом мире, как и моему брату, не хватит здоровья, сил и времени, чтобы их победить. Поэтому я с радостью согласился участвовать в эксперименте.
Иван с грустью посмотрел на Сергеева. Тот повесил пиджак на спинку кресла, слегка ослабил галстук, повязанный поверх белоснежной сорочки, и расслабился. Он действительно остался где-то в том далеком, забытом прошлом с его комсомольскими собраниями, политинформациями и верой в такую модель устройства мира, которую внушали с детства.
Черепанов поймал себя на мысли, что ему очень хочется поспорить с Володькой. Да, в советском мире было много положительного – больше стабильности, меньше преступности, полное отсутствие безработицы, но было и много того, что давило на человека, на возможность его самореализации. И нынешние политические лидеры далеко не сахар, половина из них погрязли в коррупции и практически ничего не делают для людей, заняты только своими проблемами. Но поворачивать время вспять, чтобы снова снимать сюжеты о передовиках производства, воспевать глупость партийных бонз, ездить на «Волге» и быть несвободным – этого Ивану точно не хотелось. И какие бы доводы ни приводились, нельзя возвращаться назад – никуда! Ни в Киевскую Русь, ни в Орду, ни в СССР. А позитивный опыт прошлого нужно использовать для продвижения вперед.
Но Иван чувствовал, что Володька не только не воспримет эти аргументы, которые ему приводили наверняка не один раз, но в таком виде они его лишь озлобят, ранят и закроют возможность их общения, а значит, лишат Ивана возможности хоть как-то влиять на развитие ситуации. Потому что эти аргументы никак не вписываются в выбранную Сергеевым концепцию и, по сути, лишают всякого смысла то, что он сделал делом своей жизни и от чего никогда не отступит.
– Ну давай, за то хорошее и настоящее, что в нас осталось, – неожиданно для себя предложил Черепанов.
Услышав тост, Сергеев подхватил бутылку, плеснул янтарную жидкость в фужеры, жестом пригласил друга присоединиться и одним глотком выпил содержимое.
– Но я бы на твоем месте, Володя, больших надежд на переход не возлагал, да и «старшего брата» не слишком идеализировал. Не все так однозначно в другом измерении, – последовав примеру приятеля, продолжил Черепанов. – Я дважды прошел через это испытание и все больше убеждаюсь: не стоит современникам вмешиваться в дела давно минувших лет. Не уверен, что это даст ожидаемый эффект. Как бы дров не наломать там, в прошлом. И на каком основании мы, простые смертные, решили, что имеем право вмешиваться в такие серьезные исторические события?
Это – во-первых. А во-вторых, представь, каково тебе будет оторваться от родных корней и заново возродиться в другом мире? Более того, у тебя начнется другая жизнь, рядом окажутся люди, которые постепенно станут тебе родными и близкими. А по окончании эксперимента, когда ты уже врастешь в новую сущность, а может быть, и пустишь корни в ином измерении, тебе опять придется все оставить и вернуться в наш мир. Парень ты стойкий и крепких убеждений, но такие нагрузки на психику не каждый способен выдержать.
Я не отговариваю тебя, хотя, если честно, хотелось бы. Понимаю, ты принял решение, и спорить бесполезно. Но для меня очень важно, чтобы ты понял, насколько велика ответственность, которая ложится на тебя. Задумайся, каким испытаниям ты себя подвергаешь и ради чего? Существует мудрая поговорка, что два переезда равны одному пожару. Так вот эти пожары пройдут через твое сердце в буквальном смысле слова. И каким ты вернешься назад, с какими убеждениями – тоже неизвестно.
Как ни пытался Черепанов не «обострять углы», избежать некоторой «конфронтации» все же не удалось. Дебаты под коньячок затянулись далеко за полночь, но из мирного русла не вышли. При этом каждый остался при своем мнении. Но слова Черепанова прочно засели в голове Сергеева, и червь сомнения завелся-таки в его сознании. «Ну что ж, чем сложнее задача, тем интереснее ее решить», – вспомнил Владимир, засыпая, любимую поговорку. Вечером ему предстояла еще одна важная встреча – с сотрудником российской Федеральной службы безопасности Николаем Китаевым, а до этого следовало проштудировать инструкции, легенду, подготовить вопросы…

Лугань. Центральный городской парк

Сергеев давно не бывал в этом парке. Еще каких-нибудь шесть лет назад он напоминал заброшенный сад. Немногочисленные посетители старались не заходить вглубь заросших сорняком аллей, почти все скамейки были поломаны, чаша центрального фонтана завалена пустыми бутылками и прочим мусором, аттракционы работали через один.
Сейчас же парк переживал свой расцвет. Он поразил Владимира буйством красок. Не каждая столица может похвастать таким количеством цветов на квадратный метр. Помимо американских горок, центрифуг и прочих развлечений, были и небольшие игровые площадки с качелями для малышей. Из старых аттракционов сохранились, пожалуй, только колесо обозрения и комната смеха. Под веселую музыку, раздающуюся из динамиков, в многочисленных кафе жарился шашлык. Два новых фонтана по вечерам подсвечивались разноцветными огнями. А главное, кругом идеальная чистота, безупречно подстриженные газоны, аллейки, мощенные камешек в камешек. Одним словом, праздник жизни какой-то.
Из своего детства Сергеев запомнил совсем иную картинку. Вместе со старшим братом Дмитрием они целыми днями пропадали здесь, в районе лодочной станции, прихватив из дому только несколько кусков хлеба. По выходным на танцевальной площадке играл духовой оркестр. Романтичные парочки важно прохаживались по дорожкам парка в своих лучших нарядах. В киоске возле фонтана всего за девятнадцать копеек можно было купить самый вкусный на свете пломбир.
В хорошую погоду мальчишки прыгали с «тарзанки», плавали наперегонки. Самые отчаянные на спор переплывали ставок туда и обратно. Как-то двенадцатилетний Вовка Сергеев тоже поспорил с пацанами, что переплывет ставок в самом широком месте. Причина его необычайной смелости была проста: рядом с компанией мальчишек расположились девчонки, и Володьке очень хотелось доказать, что он не слабак какой-то, а вполне взрослый парень. Если бы в тот момент рядом был брат, этот спор, наверное, закончился бы в самом начале. Но Дима со старшими ребятами как раз пошел в тир пострелять.
Владимир хорошо помнил, как легко проплыл несколько десятков метров, он даже обернулся, чтобы помахать рукой стоящим на берегу товарищам. Но последующие гребки давались все труднее и труднее. Больше всего ему хотелось ухватиться за что-нибудь, передохнуть, хотелось, чтобы старший брат Димка сейчас оказался рядом и подставил свое крепкое плечо. Взмах, еще взмах рукой – и Вовку стали окончательно покидать силы. Он услышал крики друзей на берегу, потом разок глотнул противную жидкость, и внезапно вода накрыла его своей зеленой тишиной.
Что было дальше, Володя помнил смутно. Это уже потом ему рассказали, что, осознав опасность, ребята помчались в тир, чтобы позвать Дмитрия, и он, крепкий студент-второкурсник, в два счета преодолел расстояние от берега до середины ставка, где минутой раньше ушла под воду макушка младшего брата. Очнулся Вовка уже на берегу. Рядом стояли перепуганные товарищи. Они растерянно таращились на него, а брат тихо прошептал: «Слава богу, живой…» Это уже потом он врезал Вовке по уху и строго-настрого запретил рассказывать дома о том, что произошло в парке.
Прогуливаясь почти через тридцать лет по благоустроенной набережной, Володя чувствовал, что представляется возможность отдать долг брату. Этот вопрос долгие годы мучил его, особенно после того как Дмитрий ушел из жизни. И вот наконец появился шанс совершить ради него что-то стоящее. Это, конечно, не вернет брата, но его дело будет продолжено. А возможно, и приобретет новое, неожиданное развитие.
– Добрый вечер, Владимир! – прервал раздумья Сергеева голос Китаева.
Куратор был среднего роста, среднего возраста и вообще средней, ничем не приметной внешности. Владимир уже давно заметил, что эти «товарищи» умеют сливаться с толпой и оставаться незаметными в любой, даже самой критической ситуации.
– Рад видеть, вы, как всегда, образец пунктуальности, – продолжил Николай, крепко пожав руку Сергееву и жестом пригласив его присесть на ближайшую скамейку. – Не будем терять драгоценного времени, давайте сразу к делу. Наш общий знакомый должен был передать вам информацию о деталях операции. Уверен, вы успели ознакомиться с инструкцией, вашей легендой и другими деталями. Какие-нибудь вопросы будут?
– Видите ли, Николай Семенович, возникает у меня сомнение, а по Сеньке ли шапка? Судя по задачам, вам впору перемещать не политолога с академическим образованием, а некоего Шварценеггера, Супермена и Ван Дамма в одном лице. Насколько я понимаю, одних убеждений для выполнения такого, мягко говоря, непростого задания будет маловато.
– Правильно понимаете, Владимир. Именно поэтому мы с вами начали работу задолго до времени «Ч». Если вы обратили внимание, перемещение должно произойти не завтра. Согласно нашим расчетам, самое благоприятное время – конец июня. Поэтому открывается возможность подготовить вас не только морально, но и физически. Хорошо изучив вас, мы пришли к выводу, что за три неполных месяца, которые остались, вы сможете успешно пройти курс молодого бойца. Подготовку проведут наши лучшие инструкторы, причем недалеко от места перемещения – в Чернобыле.
– Вот спасибо! Мне еще не хватало «подзарядиться» радиацией на дорожку, – Сергеев от неожиданности даже поежился.
Перед глазами промелькнули картинки «мертвого» города Припять, где ему довелось побывать лет пятнадцать назад в составе делегации общественных экспертов. Воспоминания были не из приятных.
– Не переживайте, Володя. На самом деле опасность получить облучение в нынешнем Чернобыле ровно такая же, как и во время нашей прогулки неподалеку от того террикона, – взглядом Китаев осторожно указал на один из холмов, возвышавшихся посреди Лугани, и продолжил: – Уровень радиации в Чернобыле уже давно соответствует всем нормам. Кстати, некоторые бывшие жители зоны отчуждения давно это поняли, вернулись нелегально в свои дома и там прекрасно себя чувствуют. Тяжелобольных среди них точно нет. Вы же понимаете, что и России, и Украине невыгодно сейчас рассказывать об истинном положении дел на ЧАЭС и прилегающей территории. Хоть какая-то страшилка должна оставаться. Более того, в этой практически безлюдной местности очень удобно размещать некоторые объекты, чтобы они остались незаметными для посторонних глаз.
– Не перестаю удивляться предусмотрительности вашей организации, – улыбнувшись, констатировал Сергеев. – Ладно уж, рассказывайте, когда отправляться и в чем будет заключаться так называемый курс молодого бойца.
– Выезжаем прямо завтра на моей машине – так безопаснее. Надеюсь, что родным и близким вы уже объяснили, что исчезнете из их поля зрения на определенное время.
– Да, сказал, что уезжаю в одну из горячих точек дальнего зарубежья. Причем, как теперь понимаю, сообщил практически правду.
– Можно и так сказать. Так вот, вам придется пройти курс выживания в экстремальных условиях, что подразумевает несколько этапов. Первый – выживание при любых климатических условиях: в жару и холод, дождь и снег. Второй – выживание при полном отсутствии еды, воды и, возможно, одежды. Третий – изучение азов самообороны и владения холодным оружием. И в-четвертых, вам, Владимир, необходимо подтянуть знание языков –польского, татарского, латыни. Вопросы?
– Появились и вопросы. А почему вы считаете, что мне может пригодиться курс выживания, например, в условиях зимы? Если не ошибаюсь, то перебрасывать меня будут летом?
– От непредвиденных обстоятельств, Владимир, еще никто не застрахован. Тем более в таком рискованном деле, как наше. Поэтому лучше подстраховаться со всех сторон. Поверьте, лишней эта подготовка не будет. И еще, как вы относитесь к животным, например к собакам?
– Да в общем лучше, чем к кошкам. В детстве у нас с братом был спаниель. Довольно дружелюбный и милый пес, любимец всей семьи. А причем здесь моя любовь к собакам?
– Видите ли, при перемещении в другое измерение происходит выброс энергии или взрыв, во время которого два человека погибают и лишь третий совершает переход. Насколько мне известно, Черепанов вам об этом тоже рассказывал. Так вот, благодаря светлым головам из Сколково удалось разработать технологию, которая позволяет избежать подобных жертв. Не буду вдаваться в подробности, как это происходит, остановлюсь на другом. Перемещаясь из прошлого в наши дни, такую технологию применить не удастся. И для того чтобы не погибли люди, мы предлагаем вам, Володя, приручить животных – двух крупных собак, которые выполнят функции проводников. Да и в другом измерении с такими верными охранниками вы будете чувствовать себя безопаснее.
– Понятно, что смерть животных не столь трагична, как гибель людей. Хотя я не уверен, что такая потеря окажется для меня меньшей утратой.
– Не будьте слишком сентиментальны, Владимир. Поверьте, по сравнению с задачей, которая перед вами стоит, потеря двух животных – самая малая утрата. Если больше вопросов нет, то за-втра ровно в шесть утра я заеду за вами. Ничего лишнего с собой не берите. Только самые необходимые вещи. До встречи! – с этими словами Китаев энергично встал, пожал Владимиру руку и быстро удалился по одной из аллей парка.
Сергеев также поднялся со скамьи и неспешно побрел в противоположном направлении. У него еще оставалось одно жизненно важное дело к Черепанову, которое он твердо решил завершить до отъезда в Чернобыль.

***
Через полчаса в квартире Черепанова весело заиграл домофон, из которого неожиданно раздался голос Сергеева.
– Ты, что ли, Вовчик? Дергай дверь и заходи!
Через пару минут Черепанов приветливо улыбался возникшему на пороге Сергееву:
– Ну привет, дружище! А я-то думал, что мы с тобой повидаемся уже после твоего возвращения. Попрощаться забежал или случилось что?
Иван пригласил приятеля в гостиную и по его озадаченному виду понял, что Сергеев пришел не просто так, поэтому, как водится, предложил:
– Кофейку заварить или, может, чего покрепче будешь?
– Давай кофейку, а покрепче мы с тобой, Ваня, точно после моего возвращения выпьем. Дело есть к тебе, очень для меня важное. Я много думал о том, как вы узнаете, произошли какие-либо изменения в параллельном мире после окончания моей миссии или нет? А вдруг все это вообще зря, и все эти эксперименты ровным счетом ничего не решают. Так, имитация деятельности. Конечно, если я вернусь… – Владимир осекся, – когда я вернусь, то сам расскажу обо всем, что со мной произошло. Но мы же понимаем, что какой-нибудь другой Володька Сергеев тоже может в нашем прошлом что-то натворить. И как раз его действия могут спровоцировать серьезные для нас последствия. Как узнать, что может произойти? Вспомни, ты мне сам рассказывал, что события могут развиваться по самому неожиданному сценарию.
– Ты прав, Володя. Подобные риски не исключены. И что ты придумал?
– Я решил, что перед возвращением оставлю самому себе письмо, в котором подробно изложу ход операции. И если со мной что-либо случится, вы сможете узнать, что же на самом деле произошло.
– Хм, в этом что-то есть. Ты про эту идею с письмом кураторам из органов рассказал?
– Видишь ли, не доверяю я до конца этим друзьям. Хорошие они, конечно, ребята, но кто знает, с какими неожиданностями мне придется там столкнуться. Более того, еще неизвестно, каким я вернусь оттуда. Поэтому и хочу, чтобы именно ты знал то место, где будет лежать мое сообщение, и в экстренном случае сам его нашел.
– Надеюсь, что до этого не дойдет… Ну хорошо, и где же ты предполагаешь оставить письмо?
– Давай покажу на карте это место. У тебя компьютер включен? – Сергеев прошел к рабочему столу Ивана, вставил флешку. – Смотри, в пяти километрах от Киева, на берегу Днепра, в одном из курганов заложен клад. Вот его точные координаты. В любом случае я должен воспользоваться им или в самом начале визита, или ближе к завершению миссии. Запоминай, где ты обнаружишь мое послание: от этого места строго на юг ровно сто метров, на глубине полтора метра. Надеюсь, что время и генплан Киева не доберутся до свитка раньше тебя. Я постараюсь запечатать бумагу надежно, положу в какой-нибудь глиняный кувшин и залью сверху воском … Ну вот теперь, пожалуй, и все. Прощай, дружище!
– Уверен, прощаться нам рановато. До новых встреч, Володя! И помни еще об одном: меняя что-то одно, никто не может ручаться, что другое останется неизменным. Где гарантия того, что в случае похода на Варшаву и создания мощного государства, объединяющего всю Украину, Переяславская рада вообще состоится? Не захочет ли тот же Богдан Хмельницкий создать независимое государство, такое, как Польша, Россия или Турция? И как тогда изменится история? Это опасные игры, будь готов к тому, что кому-нибудь еще захочется сыграть свою партию, и береги себя, Володя!
Они крепко, по-мужски, обнялись, и Сергеев, махнув рукой, коротко бросил напоследок: «Ну, я поехал. Пока…»

Чернобыль. Зона отчуждения

Заканчивался второй месяц подготовки Владимира Сергеева к перемещению в заданное измерение. Расположились они в палаточном городке неподалеку от Чернобыльской АЭС под видом научной экспедиции. По легенде, группа российских ученых проводила в зоне отчуждения научные эксперименты в рамках программы ЮНЕСКО «Чернобыль». Сергееву же в этом сценарии была отведена роль журналиста и общественного наблюдателя от украинской стороны.
На самом деле их занятия мало походили на научные. Это больше напоминало курс молодого бойца спецназа. Самыми близкими людьми для Владимира на это время стали подполковник Китаев и инструктор с говорящей фамилией Прощин. И если подполковник больше занимался теорией и языковой практикой, то инструктор налегал на физическую подготовку. А именно в этой сфере у Сергеева имелись наиболее существенные пробелы. Прежняя его деятельность была больше связана с умственными нагрузками, и спортом он занимался не системно, а по настроению, как говорится, для себя. Когда появлялось время, брал абонемент, чтобы в тренажерном зале железо потягать и в бассейне полтора километра проплыть. С ребятами в футбол иногда по выходным гоняли. Правда, после таких матчей, как правило, следовало продолжение в любимом пивном пабе. Так что инструктору Прощину было куда приложить усилия.
И свою работу он выполнял на совесть. По словам Прощина, тренировались они по стандартной методике бойца спецназа. Подъем ровно в пять утра и сразу же пробежка по лесу в одних спортивных трусах и босиком. Впереди Прощин, за ним Сергеев. Первый день такой «прогулки» дался непросто. Ступнями ног Владимир ощущал каждый камешек, каждую веточку и кочку на тропинке. Он едва успевал за инструктором, который, как будто издеваясь над ним, еще и мурлыкал себе под нос какую-то непонятную мелодию. К концу пробежки подошвы Владимира горели. Но Прощин невозмутимо произнес: «Тяжело в учении –легко в бою». «Тоже мне Суворов доморощенный», – подумал Сергеев, но ни возражать, ни жаловаться не стал.
После пробежки обычно следовало обливание холодной водой. Как пошутил Китаев, в XVII веке душ еще не изобрели, а потому нечего себя теплой водичкой баловать. Затем они завтракали возле полевой кухни. Чаще всего кашей или домашним кислым сыром с черным хлебом. «Это чтобы у тебя живот сразу по прибытии не скрутило», – пояснил подполковник. Далее к своей части подготовки приступал Китаев. Несмотря на то что Сергеев немного говорил по-польски, ему предстояло освоить польские и украинские диалекты той эпохи да еще языки тех народов, которые проживали на территории Дикого поля триста лет назад. Кроме того, следовало научиться ориентироваться на местности, в том числе и по звездам, изучить повадки животных и свойства растений того времени. «А то еще слопаешь ненароком не то, что нужно, и вся подготовка коту под хвост», – пояснил Китаев.
Днем за него опять принимался Прощин. И эти тренировки Сергеев особенно невзлюбил. Инструктор с каждым разом увеличивал физические нагрузки, заставлял надевать теплую одежду и бегать кросс. Или, наоборот, закрывал на несколько часов в огромной морозильной камере, а чтобы Владимир не замерз, заставлял приседать и отжиматься. В последнюю неделю инструктор решил поморить Сергеева голодом, уменьшив его рацион до трех корочек хлеба в сутки. На все недоуменные взгляды нудный Прощин отвечал неизменно: «Тяжело в учении – легко в бою».
Единственное, чем испытатель занимался с удовольствием, – это изучение оружия запорожских казаков. Сергеев с интересом разглядывал мушкеты, пистоли, рогули, чеканы, сабли и кинжалы. Такое же оружие он видел однажды в экспозиции музея Полтавской битвы. Некоторые из изучаемых образцов напоминали те, которые в детстве они мастерили с пацанами во дворе за гаражами, чтобы играть в войнушку. Правда, эти пистоли стреляли по-настоящему, а сабли были заточены так остро, что запросто могли перерубить ствол молодого деревца. Инструктор заставлял Сергеева часами крутить казацкие сабли, укрепляя кисти рук. Затем Прощин брал саблю и кинжал, становился напротив Владимира и давал команду нападать. Как ни старался Сергеев нанести своему учителю ощутимый удар, постоянно проваливался в пустое пространство. Прощин уходил от ударов с невероятной ловкостью и скоростью.
– Запомни, – наставлял инструктор, – ты обычный послушник, я бы сказал, божий одуванчик. Тебе не нужно знать приемы владения саблей или тонкости боя на ножах. Твое оружие – это реакция, хороший глазомер и скорость движения. Ну и конечно, холодная голова. Твои навыки уже полная неожиданность для соперника.
Сергеев учился уходить от ударов не только стоя на ногах, но и сидя, лежа и даже с завязанными руками. Однажды Прощин надел ему на голову холщовый мешок, в котором, разумеется, ничего не было видно.
– Замри и слушай. Сабля умеет говорить. У каждой есть свой голос. Научишься его слышать – будешь жить, – объяснил он.
Прошло немало напряженных занятий, прежде чем Сергеев научился слышать свист сабли, которой Прощин рассекал воздух справа и слева от головы ученика. Он приседал, делал шаг в сторону или назад, уходя от ударов, и каждый раз обливался холодным потом, боясь ошибиться.
Однажды Прощин обратился к Владимиру с вопросом, который показался тому странным:
– А ты, божий одуванчик, когда-нибудь видел, как казаки танцуют свой знаменитый гопак? Давай-ка спляшем!
Почувствовав, что за этим кроется какой-то подвох, Сергеев промолчал, и Прощин начал свой удивительный танец. Конечно, в детстве Володя не раз видел, как артисты в широченных шароварах и белых сорочках исполняли гопак. Редкий телевизионный концерт, посвященный советским праздникам, обходился без этого. Но то, что вытворял Прощин, только отдаленно напоминало движения национального танца украинцев. Инструктор то стремительно взлетал над Сергеевым, широко расставив ноги, то стелился над самой землей. Его движения чем-то напоминали приемы карате, но при этом были более размашистыми. Создавалось впечатление, что Прощин ведет бой не с одним человеком, а по крайней мере с десятком.
– Нечего стоять, – крикнул Владимиру инструктор. – Ты не старшеклассница на танцах. Не жди приглашения, начинай плясать...
Сергееву, к его собственному удивлению, труднее всего давались уроки на выживание. И ладно бы это были только купания в холодной воде. В сорокоградусную жару ему часами приходилось сидеть в засаде, опасаясь даже шелохнуться. Но Прощин, хитро улыбаясь, вечно готовил «нестандарты». Например, мог заставить ученика пить неизвестно где добытый мутный самогон градусов под шестьдесят, да еще несколько кружек сразу. При этом от души приговаривал:
– Сергеев, ты что, надеешься там, как в кино, саблей махать да из пистоля шмалять направо-налево? Нет, божий человек, я этих голопупых казарлюг знаю – ничто их не берет. Они похлеще нынешнего спецназа будут, в сравнении с ними ОМОНы и «Беркуты» отдыхают. А что делает хороший вояка после трудов бранных? Правильно, пьет ее самую, оковитую, что в переводе с латыни означает «вода хорошая». Умные были отцы-казаки.
С этими словами, то ли одобрения, то ли осуждения, Прощин и сам выпивал кружку «хорошей воды».
Было еще одно упражнение, от которого у Сергеева долго болели пальцы рук. Оно называлось «Разожги костер». Во времена Хмельницкого, когда спичек еще не было, огонь разжигался с помощью огнива и трута. Со стороны все выглядело просто. Инструктор брал кусочек металла, который он называл кресалом, в одну руку, небольшой кремешок и моховой трут – в другую. Легонько ударял кресалом по кремню, и образовавшийся сноп искр зажигал трут. Сергеев два дня осваивал науку добывания огня дедовским способом, изранил все пальцы, вспомнил все матерные слова, которые знал и не знал, и, когда ему, наконец, удалось получить огонек, радовался, как ребенок новогоднему подарку. Доволен был и инструктор.
– Тебе, божий одуванчик, – говорил он, – курить трубку с казаками сан не позволит. Но ты, если не забудешь, дай прикурить сотнику Хмельницкому от имени капитана Прощина.
Несмотря на опасения, Володя успешно освоил все науки. За два с половиной месяца Сергеев научился не спать и не есть сутками, выживать в экстремальных условиях. В супермена он, конечно, не превратился, но его физическая форма заметно улучшилась. Куда-то исчез наметившийся к сорока годам небольшой животик, появились почти военная выправка, уверенность и даже отточенность движений. Для большего сходства с паломником Владимир отпустил бородку, оброс и, по современным меркам, стал больше похож на бродягу, нежели на спасителя нации.
И вот наступило время «Ч». Сергеев по привычке проснулся ровно в пять утра, энергично поднялся и вышел из палатки в приподнятом настроении. Там его уже ожидал Китаев.
– Ну что, герой, готов к перемещению? – бодро спросил подполковник Сергеева.
– Как пионер, всегда готов! – уверенно ответил Владимир.
– Тогда пошли завтракать и переодеваться. Твое рубище ребята уже приготовили, котомку сложили. Последний инструктаж – и счастливого пути в прошлое!
На этот раз завтракали молча. Каждый думал о своем. Подполковник – о том, что в случае удачно проведенной операции он получит очередные звезды на погоны. Конечно, успешная операция и возможность получить дополнительные рычаги влияния на соседнее государство также являлись немаловажными факторами. Но личная мотивация для Китаева играла решающую роль при выполнении любой задачи.
Сергеева же волновало совсем иное. Возможная слава, карьера, деньги для него в данном деле были на последнем месте. Его больше беспокоило, сможет ли он оправдать доверие и, самое главное, позволят ли его скромные возможности принести пользу идее русского мира и продолжить дело брата.
Облачась в одежду богомольца, подпоясавшись пеньковой веревкой, Владимир проверил содержимое своего узла. Помимо старинной Библии, свитка с картой и несколькими грамотами якобы от патриарха Паисия, ему положили глиняную баклагу с водой, каравай черного хлеба на первое время да огниво.
– Давай-ка еще разок пройдемся по твоему заданию, Володя. По нашим подсчетам, ты должен переместиться в 1647 год, примерно в такой же летний календарный период. То есть как раз к тому моменту, когда Богдан Хмельницкий не только потеряет все имущество, но и надежду на то, что сможет восстановить справедливость законным путем и вернуть свой хутор Суботов, а также честь казацкую.
Согласно легенде, ты появишься в образе послушника Донского монастыря Иллариона Добродумова, который готовит себя к постригу в монахи, а перед этим совершает паломничество по святым местам. Твоя задача – внушить Богдану, что нужно идти на Запорожскую Сечь, поднимать казаков и вести их на Речь Посполитую, против короля Владислава. Времени на это у тебя будет предостаточно – полгода. Уверен, ты сможешь убедить Хмельницкого не идти на переговоры с поляками, а поднимать и объединять всю Украину, а также дашь ему понять, что единственно верный союзник – это православный московский царь Алексей Михайлович. Ну а как убеждать норовистого казацкого гетмана, наши консультанты тебе объяснили. Насколько я знаю, тебя даже методам психологического воздействия и гипноза обучили. Да не смотри ты на меня так, – усмехнулся Китаев, – уж на мне свои способности проверять не надо, бесполезно.
– Да я и не сомневаюсь, Николай Семенович, что вы не хуже меня этими методиками владеете. Тягаться с вами бесполезно, хотя и интересно, но сейчас некогда.
– Это ты верно подметил, времени в обрез. Как мы уже обсуждали, имя у тебя должно быть соответствующее. Владимир Сергеев для паломника не слишком подходит. В некоторых исторических документах упоминается, что у Юрия, младшего сына Хмельницкого, был домашний учитель из Киево-Печерской Лавры некий Илларион Добродумов. Вполне подходящее имя и сан, так что резонно тебе воспользоваться этим псевдонимом.
Теперь что касается твоего возвращения. После битвы под Желтыми Водами, когда позиции Богдана Хмельницкого будут уже достаточно прочными, тебе необходимо возвращаться, иначе застрянешь в прошлом навсегда. Время и место наши ученые просчитали. Как только Войско Запорожское двинется на Корсунь, ты, сославшись на необходимость вернуться к паломничеству по святым местам, прихватишь двух собак и направишься в район открытых залежей урановых руд, расположенный неподалеку. А дальше действуй по утвержденной схеме.
И еще, возьми этот нательный крестик с секретом – новейшая разработка с применением нанотехнологий. В действительности это микрограната. Если хорошенько дернуть за шнурок, выдергивается чека, и крестик взрывается через три секунды. Сам понимаешь, что это оружие – на самый крайний случай, если тебе будет угрожать неминуемая смертельная опасность. Ну, теперь точно все. Выдвигаемся на исходную позицию. Как мне доложили наши профессора, все уже готово для перемещения.
Китаев, Прощин и Сергеев сели в «ниву», и автомобиль неторопливо тронулся в сторону объекта «Укрытие». Не доезжая до объекта, машина свернула на неприметную дорогу и через три минуты подъехала к небольшому зданию, на котором красовалась эмблема ЮНЕСКО. Навстречу им вышли двое неспортивного телосложения в штатском.
Подполковник за руку поздоровался с ними, а затем представил Владимира:
– Познакомьтесь, это наш испытатель Владимир Сергеев, он же Илларион Добродумов. Итак, господа Эйнштейны, ведите нашего странника к месту перемещения.
Научные сотрудники, которые действительно чем-то напоминали великого ученого, резко оживились, получив отмашку. Китаев и Сергеев прошли за ними в помещение, Прощин же остался в «ниве», махнув своему ученику на прощание рукой.
Они молча проследовали в небольшую комнату с пультом управления, которая ничем не была похожа на привычную с 80-х годов прошлого века картинку, где люди в белых халатах сидели за огромными столами с многочисленными кнопками и мигающими лампочками. Этот пульт управления больше походил на небольшой сенсорный планшет, который активировался легким движением пальца. Владимира попросили пройти в кабину, похожую на стеклянный лифт, расположенную в углу зала.
– Сейчас вы почувствуете холод. Затем последует небольшой хлопок, погаснет свет, потом по кабине постепенно распространится яркий голубой туман и опять станет тепло. В это время вам лучше закрыть глаза, чтобы не повредить роговицу и не ослепнуть. Посчитаете до десяти, после чего можете открывать глаза и не удивляться тому, что увидите вокруг, – проинструктировал Сергеева один из Эйнштейнов.
Володя снял обувь (паломники обычно ходили босиком по грешной земле, тем более летом) и зашел в прозрачную кабину. Стеклянные двери закрылись за ним, и все посторонние звуки тут же исчезли. Сергеев почувствовал, как холод постепенно наполняет небольшую кабину. Он прижал к груди котомку с нехитрым скарбом, как будто она могла его согреть. Вдруг раздался негромкий хлопок, затем произошла яркая вспышка, и он мгновенно погрузился в темноту. Владимир закрыл глаза и стал считать до десяти: один, два, три… Но теплее, как обещали, почему-то не стало. Четыре, пять, шесть… Что это? Ему показалось или он услышал завывание ветра? Семь, восемь, девять, десять… Сергеев открыл глаза и тут же получил снежную «пощечину». От неожиданности он не удержался на ногах и рухнул… прямо в сугроб.
XVII век. Украина. Лес под Припятью

Владимир осмотрелся и пришел в ужас. Он находился посреди леса в окружении высоких сосен. Это было явно не лето, он сидел в снегу босой, в полотняной рубахе и штанах. Его начало трясти то ли от холода, то ли от полученного шока. «Ничего себе переместили в гости к Богдану Хмельницкому! Куда это они меня забросили, эйнштейны хреновы? Надеюсь, хоть не в ледниковый период. Так, надо срочно выбираться отсюда, пока не отморозил себе конечности, – пронеслось в голове у Сергеева. – Вот уж действительно, спасибо тебе, инструктор Прощин, пригодятся мне твои уроки выживания».
Прежде чем выбраться из леса, он внимательно огляделся, прикидывая, в какую сторону ему направиться. По его расчетам, к северу должна была протекать Припять, по берегу которой рано или поздно можно выйти к какому-либо селению. Владимир быстро разгреб руками снег у ствола крупной сосны и по остаткам моха сориентировался, где север. Не теряя времени, он стал пробираться через сугробы и густой валежник.
Первый час пути прошел довольно быстро. Невзирая на легкую одежду и босые ноги, натренированное тело Сергеева легко преодолевало препятствия, почти не чувствуя холода. Но, когда прошло часа два, он решил немного передохнуть и, выйдя на полянку, соорудил в сугробе небольшое укрытие. Дно своеобразной берлоги Владимир выстелил сосновыми ветвями, вверху аккуратно проделал окошечко. Потом собрал несколько сухих веток и уже через пять минут разжег возле своего скромного укрытия костерок, над которым подогрел немного воды во фляжке. Спрятавшись в «берлогу», он прикрыл вход ветками сосны, отломил небольшой кусок хлеба и, медленно пережевывая, стал запивать его теплой водой из самодельной кружки –свернутого из коры кулька.
Не успел он доесть краюху черного хлеба, как снежная крыша внезапно рухнула, полностью накрыв его. «Ну вот, не успел согреться, как меня контрастным снегом освежило», – попытался пошутить про себя Сергеев. Он вылез из «берлоги» и, быстро собирая котомку, обнаружил, что трут в огниве полностью промок. «Теперь уже шансов согреться нет. Придется двигаться без перерывов на обед и ужин», – подумал странник и продолжил свой путь.
Ближе к вечеру уставший и изможденный, Владимир вышел к Припяти. На реке лежал плотный лед. Значит, до весны еще далеко. Куда теперь? Направо? Налево? А может, прямо, через реку? Он чувствовал, что силы уже на исходе, а тут еще с Припяти подул сильный ветер и хлопьями повалил снег. Несмотря на полученную подготовку, Сергеев понимал, что в таких условиях он долго не протянет. «Неужели вот так бесславно и закончится эта операция? Неужели моя судьба – сгинуть, не добравшись до места назначения? Помолиться, что ли? Я ж вроде как странник по святым местам. И Библия у меня в котомке имеется», – подумал испытатель. И вдруг где-то вдалеке послышался еле слышный лай собак. «Ура!!! Вот оно, спасение, – внутренне возликовал он. – Там, где есть собаки, наверняка есть и люди».
Из последних сил он направился туда, откуда слышался лай. Несколько сотен метров – и на берегу Припяти показался сначала легкий дымок, а затем и несколько приземистых мазанок. Судя по всему, это было небольшое селение, посреди которого виднелся купол с православным крестом. «Вот туда-то мне и нужно пробираться, – уже в полуобморочном состоянии размышлял Владимир. – В храме божьего человека не обидят».
К хутору он добрался, когда уже совсем стемнело. Не чувствуя ног, Сергеев побрел по пустынному селению к храму. В самой церкви было тихо и темно, только перед образами тускло горели лампадки. Владимир прошел к алтарю, приложился к иконе Иисуса Христа, опустился на колени и одними губами стал шептать: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» И тут Сергеев понял, что, кроме него, в храме есть кто-то еще. «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь», – дочитал он молитву и, перекрестившись три раза, оглянулся. Рядом с ним стоял священник с длинной седой бородой, видимо настоятель.
– Кто ты, божий человек? Как звать тебя, откуда и почему оказался здесь? – тихо и ласково спросил он.
– Батюшка, спаси и сохрани странника! Я послушник Донского монастыря Илларион Добродумов. Иду по святым местам перед постригом в монахи. Вот возвращался от своих братьев из Почаевского монастыря. В дороге лихие люди напали на меня и обобрали. Остались только Библия да священные грамоты Его Блаженства иерусалимского патриарха Паисия. Из последних сил через снег и лес я добрался сюда. Уповаю на Господа Бога нашего Иисуса Христа, не прогоните раба божьего. Мне край как необходимо добраться в Чигирин, на хутор Суботов, к сотнику Хмелю. Против него замышляется злодейство… – прошептал паломник, уже теряя сознание.

***
Когда Илларион пришел в себя, было светло. Он огляделся и увидел, что находится в небольшой светлой комнате. В углу, как и должно у православного люда, под вышиванками висели иконы святых. Он лежал на широкой лавке, укрытый одеялом из овечьей шерсти. У него в изголовье сидела девочка лет десяти в простой рубахе с передником, голова ее была покрыта косынкой. «Пить…» – еле шевеля губами, прошептал Добродумов.
– Тату, воны очнулись! – закричала девчушка и убежала в другую комнату.
В дверях показался священник:
– Ну что, брат, проснулся? Вот и хорошо!
Паломник опять услышал этот тихий голос, и на душе стало спокойнее. «Будем жить! Надо бы разузнать, куда я попал и какой сейчас год», – подумал он.
– Почитай сутки проспал. Уже и к вечерне скоро идти, – говорил между тем священник.  – Ты, брат, хоть и промерз, но, слава Господу Богу нашему, хворь не напала на тебя. Видимо, просто усталость так сморила. Ну, это ничего, пройдет. Вот отлежись немного, и можно будет дальше продолжить путь. Вчера ты, брат, говорил, что тебе надобно попасть к сотнику чигиринскому Хмелю?
– Да, отче! Богданом его кличут, сын Михайла Хмеля из Чигирина. У меня к нему поручение от иерусалимского патриарха Паисия. Только вот в пути от усталости я потерял счет дням. Скажите, где я и какой нынче день?
– Сегодня пятница, 25 января 1647 года от Рождества Христова. Сейчас ты на хуторе Лелив, что недалеко от Чернобыля. Я настоятель местного храма, звать меня отец Никодим. Что касаемо Богдана Хмельницкого, то о нем наверняка должны знать реестровые казаки, которые в чернобыльской крепости стоят. Говорят, туда как раз знатный пан полковник Станислав Кричевский приехал зачем-то. Завтра поутру с хутора на ярмарок в уезд пойдет обоз с харчами, может, что передать казакам?
– Отправьте меня, отче, с обозом в Чернобыль. Я сам должен передать казакам слова Паисия, – взмолился Илларион.
– Да будет так, брат. Одежку кой-какую мы тебе соберем. Завтра утречком и поедешь. А сейчас выпей еще отвару, чтобы силы укрепить. Дарка, неси паломнику отвар!
В комнату опять зашла девочка с глиняной крынкой в руках.
«Вот так фокус, – думал про себя Добродумов. Мысли путались у него в голове, а соображать надо было быстро, чтобы не выдать себя. – Отправляли Володю Сергеева к Богдану в лето 1647 года, а попал Илларион Добродумов в зиму на полгода раньше. Да и с дороги я, видать, сбился, раз в другую сторону от Чернобыля вышел. Ну, слава богу, хоть не замерз и хутор этот быстро нашел. Правда, теперь придется действовать по ситуации. Но зато у меня появилась возможность провести рядом с Хмельницким больше года. Наверно, это даже к лучшему. Есть время, чтобы и осмотреться, и войти в доверие, и направить гнев сотника в нужное русло. Так, помнится, как раз в это время казаки собирали войско для отражения набега татар на Украину. Надо бы этим и воспользоваться. Главное, встретиться сейчас с паном Кричевским. Лишь бы до завтра он из крепости не отбыл».
Путник допил горький отвар и сразу почувствовал прилив сил. Когда солнце опустилось к горизонту, вместе с отцом Никодимом сходил в храм на вечерню и даже помог ему в службе. При этом Добродумов несколько раз ловил на себе внимательный взгляд батюшки. Затем они продолжили разговор за скромным семейным ужином в хате настоятеля. Семья у него оказалась небольшая – тихая, спокойная жена да дочка Дарка. «Господь долго не посылал нам детей, а потом все малютки хилыми рождались. Вот на старости лет смилостивился над нами Бог и подарил дочку. Потому и назвали ее Дарина», – рассказал Никодим.
Следующим утром, еще затемно, с небольшим обозом Добродумов отправился в Чернобыль. Отец Никодим дал ему кожух, суконную шапку, теплые шаровары и кожаные постолы на ноги. Перекрестил на прощание и пожелал доброй дороги. «Береги себя, брат, Господь тебе в помощь! –напутствовал он, а потом, немного подумав, добавил: – Не серчай на меня, брат, но не сильно ты на простого послушника похож, больно уж смышленый». «Может, и так, отче», – улыбнувшись, ответил Добродумов, а про себя отметил, что едва не попался в самом начале своего пути.

***
В Чернобыль прибыли через пару часов. «На санях-то да с бубенцами оно быстрее получается, нежели в одном исподнем да босиком по снежному лесу», – отметил Илларион. Мужики подсказали, где искать казаков. «Вон в тех покоях нашего хорунжего расположился пан Кричевский. Туда тебе надо, божий человек», – указали они на добротную хату. На стук открыл ему дверь бравый казак с оселедцем на голове, пышными усами и двумя пистолями за широким поясом.
– Мир дому вашему. Подскажи, добрый человек, здесь проживает казацкий полковник Кричевский? – поинтересовался Добродумов.
– А тебе он зачем понадобился, сиромаха? Попрошайничать иди в церковь. Пан полковник не любит убогих! Или, может, к нам в казаки решил записаться, на татар с нами пойдешь? – осклабился тот.
– Может, и пойду, добрый человек, – спокойно продолжал Илларион. – А к полковнику у меня дело жизненно важное – послание от самого иерусалимского патриарха Паисия с предупреждением о смертельной опасности.
– Ты гляди, чего только не придумают эти убогие, чтобы до пана полковника добраться. А ну, кыш отсюда, попрошайка! – гневно прикрикнул стражник и замахнулся на паломника.
Быстрым движением Илларион перехватил его руку и легонько надавил пальцами на шею. Тело грозного вояки обмякло, и Добродумов, в который раз поблагодарив своего инструктора Прощина, бережно усадил казака на крыльцо. Служивый откинулся на дверной косяк и закатил глаза. «Отдохни немного, а мне до пана полковника надо», –шепотом произнес Илларион и прошел в дом.
Миновав темный коридор, он очутился в передней. Там было тихо, но из-за закрытых дверей, которые, вероятно, вели в большую комнату, слышен был разговор. Прежде чем обнаружить себя, Добродумов решил немного послушать, о чем говорят хозяева.
– Ну так что, шановное панство, не желаете вы украинским казакам помогать? Думаете, что не стоит на нас свои деньги тратить, не дойдет до вас крымский хан? – услышал Илларион зычный голос одного из участников разговора.
– А чего нам бояться, пан полковник? Чтобы до нас дойти, крымскому хану надо сначала пол-Украйны пройти да стольный град Киев одолеть, а это задача не из легких, – отвечал голос, принадлежавший явно человеку не военному – гражданскому, не привыкшему кричать и отдавать команды на поле брани. – Так что нет нам смысла на казаков свои червончики тратить. Товар добротный, провиант и даже оружие по честной цене мы вам продадим, а вот на войско тратиться не станем, нет резону.
– Ну что ж, торговый люд, на нет и суда нет. Только потом не обижайтесь, ежели православный люд не заступится за вас, когда погромы начнутся. Вот тогда не зовите казачков на защиту. Все, говорить больше не о чем. Не смею вас больше задерживать, – обладатель грозного голоса сказал как отрезал.
Илларион отдалился от двери и схоронился в темном углу. Через минуту из комнаты вышли трое – судя по одеждам, иудейские торговцы, которых в Чернобыле на тот момент было немало. Они прошли мимо Добродумова, не заметив его темный кожух за дверью. Подождав некоторое время, пока стихнут голоса торговцев, Илларион покинул свое укрытие и осторожно вошел к полковнику.
Комната была богато украшена коврами, на которых висели сабли и пистоли. Пан Станислав Михаль Кричевский сидел в большом кресле за длинным столом, накрытым шитой красным скатертью, подперев голову мощным кулаком. Судя по всему, тяжкая дума мучила полковника.
– Доброго дня, пан полковник! Знаю, какая печаль тебя мучит, и знаю, как тебе помочь, – произнес, подойдя к казаку, паломник.
– Ты кто такой и откуда здесь взялся? Как тебя моя охрана сюда пропустила, попрошайка?! – от неожиданности полковник даже вскочил с кресла.
– Я послушник Донского монастыря, из Московии. Второй год скитаюсь по святым местам перед постригом. Много повидал, со многими людьми довелось свидеться. Сейчас вот из Иерусалима от самого Паисия возвращаюсь. Важную весть от него несу земляку вашему, чигиринскому сотнику Богдану Хмельницкому. Может, знаете его, вельмошановный пан полковник?
– Как не знать? То кум мой, знатный казак, рубака, щляхетный и образованный пан. А ты откуда о нем знаешь? И что ты там о помощи мне говорил? – уже заинтересованно и спокойно спросил у странника Кричевский.
– Знаю я и про печаль твою. Едешь ты от Владислава IV, а в кармане у тебя письма к реестровым казакам, в которых король польский просит их встать на его сторону против крымского хана – вассала турецкого султана. За это Владислав пообещал большие деньги заплатить, но только после военной кампании. Шляхетное панство Речи Посполитой не хочет давать денег на причуды короля. Вот тебе и нужно казаков на татар подымать. А для этого братчиков-казаков нужно обуть, одеть, пистоли да сабли закупить, порохом запастись. Да и конница ваша нынче слаба… Одним словом, деньги сейчас казакам нужны, а брать их негде. Да и торговцы жидовские не хотят больше давать вам в долг. А я могу помочь пополнить казацкую казну, но только услуга за услугу, – продолжил беседу Добродумов, увидев в глазах полковника уже не раздражение, а живой интерес. – Так вот, мне известно место одного очень богатого древнего клада, расположенного неподалеку от Киева, на берегу Днепра. Заложен он в одном из царских курганов. Золота и драгоценностей там столько, что мы с вами за один раз не унесем. Но клад так легко не откроется. Древние могилы к себе простых смертных без жертвы не подпустят, иначе сокровища эти принесут не богатство, а горе. Для того чтобы наши предки отдали свое добро, нужно спасти жизнь великого воина. И такой воин в Украине есть – Богдан Хмельницкий.
Кричевский внимательно слушал Добродумова. С одной стороны, о письмах Владислава знал только очень ограниченный круг людей, и безродный бродяга об их существовании не мог догадаться. С другой – а что, если рассказ паломника выдумка, фантазия или – того хуже – хитроумный план врагов, чтобы, задурив голову казакам, потом предать их? В любом случае оставлять этого божьего человека одного теперь нельзя. Раз он знает про письма короля и рассказал об этом Кричевскому, может рассказать еще кому-нибудь, а этого допустить нельзя. «Надо будет забрать его с собой в Чигирин, а там разберемся, что это за птица и что с ним делать», – подумал про себя полковник.
– То, о чем ты мне сейчас поведал, божий человек, конечно, интересно, очень интересно, – не спеша произнес Кричевский. – Так, может, продолжим разговор в более приятной обстановке и компании? Завтра мы собираемся в обратную дорогу на Чигирин. А потому уважаемая старшина казацкая ждет меня в одном из шинков, чтобы обсудить важные дела. Пойдем разделим трапезу, а заодно и о твоем предложении потолкуем. Да ты, я вижу, немного не в себе, Илларион. Здоров ли ты, не в бреду ли мне про клад рассказал?
Добродумов почувствовал, что всего его трясет. Сначала он подумал, что это от волнения, но только теперь понял, что недавняя «прогулка» босиком по зимнему лесу не прошла бесследно. Видимо, отвара отца Никодима оказалось недостаточно. Как бы хворь не свалила его в самый неподходящий момент…
– Вы правы, пан полковник, накануне пришлось мне от лихих людей спасаться. Избили они меня и ограбили, забрали все вещи. По лесу босиком несколько верст пришлось пройти. Слава богу, вышел на хутор Лелив, где настоятель православного храма отец Никодим меня приютил и обогрел. Да, видно, не до конца я еще оправился. А все, что я рассказал и про клад, и про Богдана, истинная правда. Возьмите меня с собой до Чигирина, мне срочно надо с Хмелем переговорить, знаю, что смерть рядом с ним ходит. Я должен предупредить и спасти его. Тогда и древний клад мне откроется. А чтобы вы не сомневались в правдивости моего рассказа, у меня имеется грамота от самого патриарха иерусалимского Паисия, которая подтверждает, что есть у меня дар божий, –горячо твердил Илларион, доставая из котомки одну из заветных грамот.
– Ну хорошо, вижу, что ты человек ученый и непростой, раз с самим патриархом довелось такие мудрые разговоры вести. Вот сейчас в шинке и подлечим тебя, божий человек, по-нашему, по-казацки. Медовухи с перцем тебе закажем, небось Господь не посчитает это за грех, а душа примет как лекарство, – подмигнув Добродумову и крепко хлопнув его по плечу, весело произнес полковник.
Уже выходя из дома, пан Кричевский заметил своего казака, который так и сидел на крыльце, посапывая в усы.
– Ну и охрана у меня! Ты чего это, Василь, тут разлегся, а ну, вставай, сучий потрох!
Полковник одной рукой поднял спящего казака за шиворот, изо всей силы встряхнул его, а другой крепко съездил ему по физиономии.
Василь очнулся, испуганно вытаращился сначала на Кричевского, а затем на стоящего рядом с ним странника.
– Пан атаман, хватайте его! Это он меня усыпил, чтобы до вас добраться, – что есть мочи закричал казак, тыча пальцем в Иллариона.
Он быстро выхватил из-за пояса один из пистолей и взвел курок.
Во дворе, укрытом снегом, Илларион почувствовал себя словно на солнечной поляне летом. В ушах раздался чуть насмешливый голос Прощина «Тяжело в учении…». Тело и мозг тут же отреагировали на внешнюю опасность. Он быстро шагнул навстречу казаку, молниеносным движением перехватил кисть нападавшего, вывернув руку так, что ствол пистоля уперся тому прямо в лоб.
В последний миг Добродумов замер, по его телу пробежала мелкая дрожь, и, выпрямившись, он отбросил оружие в сугроб. Все произошло за считанные секунды. Полковник застыл с открытым ртом, казак хлопал глазами, не понимая, что с ним произошло. Добродумов зачерпнул ладонями снег, приложил к разгоряченному лицу. «Боже, что со мной? Я же только что чуть не убил человека!» – эта мысль заставила его закрыть глаза.
Голос Кричевского окончательно помог ему прийти в себя:
– Да, божий человек, ишь ты какого казарлюгу стреножил. А ведь Василь в одиночку супротив трех турчаков хаживал. Упокой их басурманские души, Пресвятая Богородица.

***
Через полчаса, сидя в корчме с товарищами, Станислав Кричевский со смехом рассказывал, как монастырский послушник одного из его самых крепких казаков спать уложил.
– И вот представьте, панове, Василь увидел Лариона да как закричит: «Хватайте его, пан атаман!» Я и не понял, что да как, а Василий задом уже греет сугроб у крыльца. Небось вчера у своей Христи до утра любезничал, вот сон и сморил его. Так он еще и на божьего человека наговаривает, мол, тот его каким-то чудесным образом усыпил, –смеясь во весь голос, громко говорил полковник. –  Да вы посмотрите на этого странника, он же и мухи не обидит.
За столом с Кричевским сидело еще четверо – казацкие атаманы и сотники. Они живо обсуждали конфуз, приключившийся со стражником полковника, отмечая при этом, что вдова Христя, у которой квартировал Василь, могла бы оставить без сил не только его, но и целую сотню крепких казаков. Сам же герой повествования сидел рядом с Кричевским и чувствовал, что с каждой минутой ему становится все хуже и хуже. Вид у Добродумова был действительно жалкий: он побледнел, его била мелкая дрожь, на лбу выступили капельки пота. Влить в себя наполненную до краев чарку медовухи с перцем он был просто не в состоянии.
В соседней комнате Добродумов заметил двух мужиков с хутора Лелив, с которыми приехал в Чернобыль. Они сидели за столом и не торопясь ели какую-то кашу. Краем уха Илларион услышал их разговор. Показывая на паломника пальцем, один из них рассказывал: «Вчера с самого утра послал меня отец Никодим по следам этого божьего человека в лес, может, вещи какие найдутся. Ничего я не нашел, а следы его пропадают под одной сосной, будто он с неба на нас свалился». После этих слов мужики перекрестились три раза, боязливо покосившись на странника. Услышав, о чем шепчутся хуторяне, Добродумов почувствовал себя хуже. Не хватало еще, чтобы про него всякие сплетни по Чернобылю пошли, чего доброго примут за колдуна, тогда вообще пиши пропало.
– Что-то совсем мне худо, не идет горилка за лекарство. Прикажите, пан полковник, за лекарем послать, опасаюсь, что слягу я и не смогу с вами в поход отправиться, – из последних сил, почти в бреду, прошептал Илларион.
Последнее, что он запомнил, слова Кричевского «Лекаря сюда, быстро!».
***
На следующее утро перед самим отъездом полковник Станислав Кричевский зашел проведать странника. Паломник лежал на постели, глаза его были закрыты, мелкие капельки пота покрывали лицо. У его кровати сидела вдова Христя, рядом с ней стоял казак Василь, нервно теребя пышный ус.
– Что наш божий человек, приходил в себя, говорил что-либо? – спросил у них полковник. Он положил руку на горячий лоб Иллариона и тут же убрал ее. – Да у него горячка, как бы не помер часом. Что лекарь говорит?
– Говорит, что дело худо, но человек он крепкий, должен выдюжить, – доложил Василий. – Лекарства какие-то да порошки дал, чтобы хворому в питье добавлять. Он тут в бреду про кума вашего, Богдана Хмельницкого, что-то говорил. Я еще удивился, откуда он про него знает.
– Что говорил? А ну, вспоминай! – Кричевский схватил за грудки Василя.
– Да ерунду какую-то. Мол, пусть Хмель без кольчуги в бой на татар не идет. На него вроде как кто-то из польских жовниров будет покушаться. Даже имя сказал: Дашевский. Точно, Ларион в горячке бредит, пан полковник. Такое человек только не в полном уме может придумать, – пожал плечами Василь.
– Может быть, и так, Василь, а может, и нет. Это жизнь покажет. Ну, мы поехали назад, в Чигирин. А тебя оставляю здесь за Ларионом присматривать. Храни его как зеницу ока. Чтобы не отходил от него, пока он на ноги не станет. И не вздумай на посту спать, даже если Христя здесь. Вернусь через месяц, бывай!
Выходя из комнаты, полковник столкнулся с лекарем.
– Может, к вашему больному, пан полковник, батюшку православного позвать? Плох он совсем, боюсь, что не справится с хворобой, – потупив глаза в пол, произнес тот.
– Рано еще хоронить нашего Лариона, лекарь. Ты давай лечи его. Вот тебе деньги на самые лучшие лекарства. Если вернусь сюда и застану хворого живым, еще столько же получишь. Ну а не выходишь, пеняй на себя! – пригрозил Кричевский и вышел во двор.
«По коням, панове!» – тут же раздался его громкий голос, и вскоре небольшой обоз в сопровождении десятка всадников покинул Чернобыль, направившись на юго-восток.

Чигирин. Хутор Суботов

В своей просторной хате Богдан принимал кума – полковника Станислава Кричевского. Ради дорогого гостя на стол поставили лучшие закуски – зажарили барашка, принесли соленья, из погреба достали угорское вино. Молодая хозяйка Мотрона постелила лучшую скатерть и положила на лавки турецкие подушки.
Хмельницкий рад был видеть в гостях своего кума. Тот должен был привезти известия от польского короля Владислава IV относительно спора чигиринского казацкого сотника с подстаростой Данилом Чаплинским. Несмотря на то что во время личной аудиенции король дал Хмельницкому все права на владение хутором Суботов, нападки на Богдана и его семью не прекращались. Дошло до того, что шляхтич Дольгерт по поручению чигиринского старосты Александра Конецпольского забрал в счет налога любимого коня Хмельницкого. Богдан надеялся, что Кричевский достанет денег для выкупа боевого друга.
Однако не все сложилось так, как хотелось: король решил больше не вмешиваться в конфликт своих подданных, да и денег раздобыть не удалось. Но кум рассказал ему странную историю про какого-то божьего человека, которого встретил в Чернобыле и который якобы может показать клад, но только самому Богдану.
– А еще, куме, этот Ларион в бреду говорил, что тебе смертельная опасность грозит и чтобы ты, идя в бой, надевал кольчугу и сторонился врагов. Вот такие слова он просил тебе передать, – договорив, Кричевский долил себе вина, смачно отхлебнул и вытер усы рукавом.
– То, что вокруг меня кружит воронье, всем и так известно. Вот недавно пан Комаровский, зять Чаплинского, при казаках угрожал мне, что могу и без королевского суда головы лишиться.
Хмельницкий пригубил чарку с вином и, встав из-за стола, зашагал по хате. Видно было, что атаман очень сердит. Глаза его гневно горели, чуб был взъерошен.
– Как быть, куме, подскажи! Опять к Владиславу ехать кланяться или к гетману Потоцкому? Шляхетное панство нас, казаков, совсем уже за быдло держит. Как с крымским ханом воевать, так казаки им любы, а как потом добро делить – не хотят, последнее у нас отбирают. Чаплинский у многих наших братьев наговорами да доносами маетки забрал. Теперь вот и на мое добро зарится. Сначала коня боевого у меня отобрали, а потом и до хутора доберутся! Вместо того чтобы сообща от татар обороняться, между собой воюем.
– Не горячись, куме! Ты уважаемый человек, король тебя лично жаловал и не допустит, чтобы лишили маетка. Бог даст, все уладится. Есть у меня от Владислава письма, где он надеется, что реестровое казацтво поможет ему в войне с крымским ханом. Больше того, на эту войну король даже денег выделить обещает. Ты же знаешь, что в последнее время польский сейм принимает решения в пользу шляхетного панства, а Владислав власть теряет. Так что нужны еще королю казаки. А что до денег, может, и правду тот божий человек говорил. Если он от горячки не помер, заберем его из Чернобыля да поедем клад искать. Глядишь, когда золото карман тянуть будет, то и с вельмошановным паном Чаплинским легче договориться, – с этими словами Кричевский тоже поднялся из-за стола и дружески похлопал кума по плечу.
Товарищи снова вернулись к трапезе, и беседа потекла спокойнее.
– Говоришь, Владислав хочет войны с крымским ханом? То-то я смотрю, в последнее время опять татары к нам в гости зачастили. Пока тебя не было, хлопцы часто их возле своих разъездов видели. Очень близко к Чигирину и Черкассам подходят. Вот и два дня тому на Тясме их видели, –сообщил полковнику Богдан.
– Все это не ради забавы. Если татары так осмелели, то наверняка чтобы разведать обстановку. Надо будет завтра с утра проверить посты и укрепления. Прогуляешься со мной? – Кричевский до краев наполнил келих и лукаво взглянул на Богдана. – А что, куме, я смотрю, ты уже отошел после смерти Ганны, и хозяйка у тебя новая появилась?
Богдан поделился с товарищем радостью, что наконец-то обрел спокойствие после смерти жены Ганны. Их воспитанница Мотрона сначала была верной помощницей по дому и хозяйству, присматривала за шестерыми детьми, которые остались полусиротами, а вскоре стала и его подругой. Правда, сыновья не сильно уважают Мотрону и все время называют ее ляшкой.
– Ты же знаешь, что она шляхетного рода. С ее батьком мы воевали у принца Конде во Франции, там он и погиб, а перед смертью попросил меня, как вернусь в Украйну, найти его единую дочку – красавицу Мотрону. Когда отыскал, жила она в таких злыднях, что и сказать страшно. Забрал ее на свой хутор, она вошла равной в мою семью. Мотрона помогала покойной жене, а после ее смерти стала хозяйкой в Суботове, – не без гордости рассказывал Хмельницкий куму о молодой панночке. Глаза его горели вовсе не от вина, а от любви. – Я и не заметил, когда она превратилась в красивую, статную женщину. А какая умная – грамоту знает, несколько языков понимает, хозяйство ведет справно.
При этих словах лицо Богдана просветлело. Видно было, что Хмельницкому сейчас не до боевых подвигов, у него в голове были совсем иные планы.
За дружеской беседой кумовья просидели до поздней ночи, а потом, захмелев, повалились спать.
Рано утром их разбудили крики:
– Пан полковник, под Чигирином наши на татарский отряд напоролись! Срочно помощь нужна!
Кричевский быстро вскочил с постели и, наскоро одевшись, выбежал во двор, где его ожидали всадники. Рядом с ним оказался и Богдан.
– Добрый конь для меня найдется? Тогда и я с вами! – крикнул Хмельницкий и уже оседлал было поданного ему коня, но полковник умерил его прыть.
– Ты, никак, забыл про наш вчерашний разговор? А ну, хлопцы, несите атаману кольчужку! Береженого Бог бережет, да и божий человек зря болтать не станет… – последние слова он прошептал Богдану уже на ухо.
Два десятка воинов Войска польского во главе с полковником Кричевским и сотником Хмельницким галопом понеслись по белому снегу в сторону Чигирина. К полудню они добрались до Тясмы. Там, у леса, жовниры рубились с татарами. Издалека слышались крики, лязг железа и стоны раненых. Видно было, что силы не равны – 
татары имели явное преимущество.
Кричевский оголил саблю и, скомандовав отряду «Вперед!», ринулся в бой. Они ворвались в гущу нестройных татарских рядов, отбили своих братьев и погнали врагов к реке. И вот когда исход битвы был уже предрешен, Кричевский заметил, как один из его жовниров замахнулся на Хмельницкого саблей. «Хмель, берегись!» – только и успел прокричать полковник, но клинок уже опустился на шею Богдана.

***
И все же он успел немного уклониться. Смягчила удар и предусмотрительно надетая кольчуга. Сабля почти прорубила ее мелкие кольца, оставив невредимыми несколько железных звеньев, защитивших шею сотника.
– Ах ты ж, падлюка! Держите, хлопцы, этого Иуду! Только не рубите, надо еще узнать, кто его надоумил на такое злодейство! – приказал Кричевский подоспевшим казакам. Сам же он едва успел подхватить падающего с коня кума, не дав ему на всем скаку удариться о землю.
Вечером в чигиринском доме Кричевского сидели за столом полковник с сотником.
– А славно у тебя, кум, солдаты сабли точат… Еще немного – и не сидел бы я сейчас с тобой, а вез бы ты мое тело в Суботов несчастным моим детям, – с кривой улыбкой на устах промолвил Богдан, рассматривая изрубленные кольца кольчуги.
– Вот мы сейчас и разберемся с этим рубакой. А ну, ведите его сюда, хлопцы! – приказал полковник.
Два реестровых казака ввели в комнату жовнира со связанными сзади руками. Несмотря на приказ Кричевского не трогать шляхтича, вид у него был жалкий: губа разбита, левый глаз затек, веко уже стало багрово-синим, да и изодранная одежда свидетельствовала, что пану досталось по ребрам от казаков.
– Как тебя звать? Кто подговорил тебя напасть на сотника? Признавайся, злодей! – грозно прорычал пан Станислав.
– Вельмошановный пан полковник, не велите казнить, – взмолился жовнир, падая на колени перед Кричевским. – Дашевский мое имя, служу у вас совсем недавно. Видит бог, не хотел я причинить вреда пану сотнику. Принял его за татарина, я же раньше не видел его в нашем полку.
– Брешешь, собака! Да как же ты мог меня принять за татарина, ежели я ехал рядом с паном полковником вас от басурман вызволять! Говори правду! – тут уже не сдержался и сам Богдан, выскочив из-за стола.
– Погоди, кум. Как, говоришь, тебя кличут, Дашевский? Не может того быть…
Словно увидев нечистого, Кричевский повернулся к католическому кресту, висевшему на стене его комнаты, и перекрестился.
– А ну-ка, хлопцы, выведите этого рубаку во двор, всыпьте ему для начала плетей, а потом заприте на три дня в холодную, пусть остынет.
Недоумевающие казаки подхватили молившего на коленях о пощаде жовнира и вытащили его из комнаты. Хмельницкий тоже не понял, почему полковник прекратил допрос. Он был уверен, что Дашевский сознательно, по чьей-то подсказке, нанес ему коварный удар.
Едва закрылась дверь, Богдан набросился на кума:
– Что ж ты его не допросил? Неужели поверил, будто он принял меня за татарина? Да понятно же, что его подослал Чаплинский, чтобы избавиться от меня.
Хмельницкий со всего размаху стукнул кулаком по столу и, поднявшись, подошел к окну. Он увидел, как казаки выволокли Дашевского во двор и привязали к лавке, оголив спину. Рядом в ведре с водой уже стояли розги. Жовнир визжал как свинья, пытаясь избежать наказания. Несмотря на то что этот человек чуть не отобрал его жизнь, Богдану было неприятно смотреть, как его будут наказывать.
– Так что случилось, кум? Какая муха тебя укусила, ты отпустил этого злодея, не узнав, кто его подослал? – спросил он, вернувшись к полковнику.
– Да я смотрю, ты наш вчерашний разговор совсем забыл? Припоминаешь, я тебе рассказывал про паломника Лариона Добродумова – послушника Донского монастыря, который, возвращаясь из паломничества по святым местам, специально тебя разыскивает? А может, ты забыл, что паломник тот предрекал тебе опасность в бою и даже имя врага назвал – Дашевский! – напомнил Кричевский сотнику.
Услышав это, Богдан слегка побледнел и опустился на лавку.
– Важно не то, кто его подослал, а то, что сбываются слова Лариона. А значит, и про клад он не просто так рассказывал. Вот что, кум, надо нам за этим паломником в Чернобыль возвращаться. Дай бог, чтоб он хворь поборол. Я с ним своего Василя оставил, денег на лекаря ему дал.
– Ну, раз так, выходит, он мне жизнь спас. И теперь я обязан найти его. Утром поеду ненадолго на хутор, возьму снадобья, которые мне Мотрона из целебных трав готовила – она в этом понимает, –и к вечеру вернусь в Чигирин. Собирайся, кум, в дорогу, поедем за твоим божьим человеком, – сказал Хмельницкий и ушел в свои покои спать.
Возвращаясь домой ранним утром следующего дня, сотник не стал гнать лошадь, в пути ему хотелось немного поразмыслить над жизнью. С одной стороны, он верный слуга короля Владислава, но с другой – польская шляхта ведет себя в Диком поле как единовластный хозяин, все больше и больше притесняя казачество. Многие его братья, которых обобрало до нитки шляхетное панство, не вынесли издевательств и ушли на Запорожье. Там они почувствовали себя по-настоящему свободными и независимыми. Хмельницкий понимал своих товарищей по оружию, но считал, что бунт не выход для казаков. Пока король на их стороне, негоже казакам против законной власти идти.
С такими тяжкими думами Богдан добрался до Суботова. Въезжая на подворье, он увидел чужих лошадей. Почуяв неладное, Хмельницкий ворвался в дом. От представшей картины кровь в его жилах закипела. За столом сидели подстароста Чаплинский и его зять Коморовский и смеялись во все горло. Мотрона прислуживала непрошеным гостям.
***
Увидев Хмельницкого, гости тут же замолчали, они явно не ожидали возвращения хозяина. Мотрона же забилась в угол и, потупив глаза, стала теребить платок.
– Добрый день, шановное панство! Чем обязан такому неожиданному визиту? – едва сдерживая гнев, спросил сотник и, обернувшись на молодую хозяйку, уже ласково обратился к ней: –Принеси-ка нам, моя люба, еще вина, хлеба и мяса. Устал я с дороги. Да и вы, панове, наверное, приехали к нам в гости с какой-то хорошей вестью.
Хмельницкий вытащил изрубленную кольчугу и бросил ее на стол прямо перед Чаплинским. Затем снял жупан и шапку, расправил усы и сел напротив за стол.
– Так чем обязан визиту столь шановных гостей? – уже окончательно взяв себя в руки, еще раз спросил Богдан. Он не сомневался, что Чаплинский был уверен в его смерти.
– День добрый, пан сотник, – подстароста тоже успел прийти в себя после неожиданного возвращения хозяина, но видно было, что он на ходу придумывает причину своего визита. – Да мы вот прослышали, что полковник Кричевский из дальней поездки к тебе пожаловал. У нас к нему поручение важное от пана Потоцкого. Решили, что здесь его и застанем, да, видно, разминулись мы ненароком.
– Все так, пришлось нам с паном полковником срочно ехать братчиков от нападения татар выручать. Да только в бою один жовнир меня за татарина принял и чуть не ускорил мне встречу с Господом нашим Иисусом Христом, – перекрестившись на образа и указав на кольчугу, поведал гостям Хмельницкий.
Прищурясь, Богдан внимательно наблюдал за Чаплинским и Коморовским – те были явно разочарованы.
– Но Бог миловал, – продолжил он, – моей душе, видно, рано еще к праотцам отправляться. Так что давайте выпьем за мое здоровье, панове. Мотрона, неси нам скорее вина!
Молодая женщина вошла в комнату с кувшином в одной руке и блюдом с едой – в другой. На ее красивом лице царили уверенность и спокойствие. Она неторопливо разлила вино по чаркам, не пролив ни капли, рука ее уже не дрожала.
– Спасибо, люба, ступай, не мешай нашему разговору, – Хмельницкий проводил ее взглядом, но заметил, что Чаплинский жадно смотрит на Мотрону. – Ну что, панове, будем здоровы!
Гости подняли чарки и, произнеся «Будьмо!», осушили их до дна.
– Вижу я, пан сотник, что вы быстро нашли замену покойной жене. Предлагаю выпить за новую хозяйку Суботова! – Чаплинский протянул свою чарку.
Мотрона подошла и снова налила всем вина. От Богдана не укрылось, что дивчине были приятны слова подстаросты. Щеки ее разрумянились, глаза заблестели.
– Ты смотри, пан Коморовский, как Богдан Зиновий ладно устроил свою жизнь. И король его род уважает – вон какой хутор пожаловал: с плодородными землями, ланами да садами. И хозяйка у него молодая да гарная.
– Люди говорят, что она шляхетного роду. Такой красавице не в навозе с холопами и мужицким быдлом пристало жить, а с шляхетным паном по Варшаве в карете в шелках да мехах кататься. Выпьем же за красоту Елены Прекрасной этого Дикого поля! – предложил Коморовский, подняв свою чарку.
Это была еще одна пощечина Хмельницкому. Мало того что Чаплинский непрошеным гостем заявился на его хутор, так он еще и издевается, нахваливая красоту его хозяйки.
Справедливости ради следует сказать, что воспитанница Хмельницкого действительно была необычайно красива и заметно выделялась среди других красавиц не только на хуторе, но, пожалуй, и во всем Диком поле. И хотя мать ее казацкого происхождения, отец Мотроны был из знатного польского рода, поэтому и воспитывал свою единственную любимую дочь как панночку. Пока ее сверстницы возились по хозяйству, няньки да мамки учили Мотрону народным мудростям, а пан окружил доцю учителями, чтобы обучили ее грамоте, языкам и другим наукам.
Но недолго нежилась в отцовской любви Мотрона. После того как батько погиб на войне, тяжко им с матерью пришлось. Имение их было разорено, а сами они чуть ли не в наймы подались. Если б не товарищ покойного отца Богдан Зиновий Хмель, могли бы и умереть в нищете. Хмельницкий же, выполняя последнюю волю погибшего друга, разыскал его семью и забрал на свой хутор. Очень скоро молодая и ладная панночка стала первой помощницей больной жены Богдана. А уж после ее смерти все хозяйство как-то само собой перешло в надежные руки Мотроны.
К тому времени девушка расцвела, как прекрасный степной цветок. Ее высокая, стройная фигура приобрела приятные округлости в необходимых местах, густая каштановая коса спускалась ниже пояса. В отличие от других девушек, которые привыкли к труду под палящим солнцем, кожа у Мотроны была белая как снег, а кисти рук тонкие и нежные. Но главное, что привлекало в этой шляхтянке, ее выразительные черные очи, которые как будто насквозь смотрели в душу. Именно эти очи и пленили старого Хмеля, утонувшего в них, как в бездонном колодце.
– За красоту своей хозяйки я выпить не прочь. Тем более что она скоро станет моей законной супругой, – сверля Чаплинского взглядом, произнес Богдан и одним глотком выпил вино.
Услышав эти слова, Мотрона взглянула на Хмельницкого с удивлением и испугом. Никогда раньше он не заговаривал о том, что хочет обвенчаться с ней. Конечно, она благосклонно принимала знаки внимания и подарки уже немолодого вдовца, но относилась к этому скорее как проявлению отеческой заботы. Молодая паненка почитала Богдана как второго отца и была благодарна ему за то, что он вытащил ее из нищеты, приютил и дал кров. Однако как мужчина он никогда ее не интересовал.
Мотрона мечтала, что однажды все же выйдет замуж за пана шляхетного рода, который увезет ее в Варшаву или Краков, ну или хотя бы в Киев, где ее ум и красота будут оценены по достоинству. А хутор казался ей временным прибежищем. Поэтому, услышав похвалы Чаплинского, Мотрона встрепенулась и понадеялась, что слава о ней как о Прекрасной Елене скоро пойдет далеко за пределами Дикого поля и тогда найдется для нее достойный жених. Но слова Богдана заставили ее встревожиться.
– На все воля Божия! А до свадьбы еще дожить нужно, – ответил, ухмыляясь, подстароста. – Ну что ж, спасибо за радушный прием, пан сотник. Нам уже пора в Черкассы возвращаться, да еще заехать к полковнику Кричевскому в Чигирин надобно, – на том гости вышли из хаты и покинули Суботов.
Как только Чаплинский с Комаровским отбыли, Мотрона принялась убирать со стола. Богдан внимательно смотрел, как ловко она управляется, как грациозны и легки ее движения, как печальны ее бездонные глаза, и все больше понимал, что отпускать от себя такой цветок он не намерен.
– Потом уберешь, Мотрона, присядь со мной рядом. Расскажи, о чем говорили Чаплинский с Комаровским, пока меня не было, зачем они на самом деле приезжали, что тут вынюхивали? – Хмельницкий взял из ее рук пустую чарку, погладил девушку по голове, проведя рукой по всей длине ее косы и чуть задержавшись ниже пояса.
Мотрона покорно приняла эту ласку.
– Не верьте им, пан Богдан, они не за Кричевским сюда приезжали. Чаплинский был уверен, что вас убили. Угрожал детям вашим, что, как только вас похоронят, он разорит и сожжет хутор, а детей ваших заберет себе в холопы. Боюсь я, что его угрозы не пустые слова. Он на все пойдет, чтобы со свету вас сжить, – взволнованно произнесла она.
– Не тужи, моя голубонька. Все будет хорошо, ничего со мной не случится. Не посмеет он тронуть вас, у меня от самого Владислава охранная грамота на хутор имеется. А теперь вот что, собери-ка мне, любонька, вещи в дорогу, положи все самое необходимое. Завтра мы с полковником Кричевским выступаем в важный поход, и, как только вернемся, поможем всем бедам. Сейчас же, как управишься, спать ко мне приходи. Ты же хозяйка в Суботове, пора тебе уже спать на хозяйской постели, – говоря это, Хмельницкий нежно поцеловал в лоб Мотрону, снова провел рукой по ее волосам, потом по спине и по груди.
Богдан взял панночку за подбородок, приподнял опущенную на грудь голову и заглянул в очи, стараясь разгадать ее чувства и мысли. Однако на этот раз взор Мотроны был пуст, как будто ее бездонные колодцы были вмиг осушены. Но на такие тонкости, как девичья дурь, Хмельницкий не собирался обращать внимания. Богдан поцеловал Мотрону в нежные молодые уста и вышел из комнаты. Сгораемый страстным желанием, старый казак намерен был сегодня же взять то, что, по его разумению, уже давно должно было принадлежать только ему и никому более.
На рассвете Хмельницкий поднялся, будто заново родившись на свет. Несмотря на степенный возраст, любовные утехи с молодой хозяйкой Суботова сотник завершил только с первыми петухами. Уставшая Мотрона тихо спала, свернувшись клубочком в углу широкой постели. Богдан не стал ее будить, сам вышел во двор и дал указания прислуге, что еще необходимо собрать в дорогу.
Хмельницкий уже пожалел, что согласился поехать в Чернобыль, но он прекрасно понимал, что, дав слово казацкое, надо его держать. Конечно, оставлять молодую хозяйку и детей на хуторе одних сейчас было крайне опасно. И хотя его старший сын Тимош уже славный парубок, защитить родовое гнездо он пока не сможет. Про двух дочек, а также десятилетнего Остапа и малолетнего Юрия и говорить нечего – совсем еще мальцы.
Оставив в Суботове для защиты десяток казаков своей сотни и отдав последние распоряжения, Богдан попрощался с детьми и поскакал в Чигирин, чтобы уже на следующий день вместе со своим кумом Кричевским отправиться на север Украйны, в Чернобыль.
Несмотря на запах весны, уже ощутимый в воздухе, зима не спешила покидать бескрайние степные просторы. И хотя в полях к полудню видны были небольшие проталины, снег еще надежно укрывал землю и соломенные крыши мазанок. Вместе с казацким обозом в Чернобыль следовал уездный лекарь, который излечил Богдана после возвращения с Тридцатилетней войны в Европе. Этот чародей вез в своих узелках драгоценный груз – заморские снадобья, которые должны были поставить на ноги загадочного послушника Иллариона Добродумова, спасшего Хмельницкому жизнь. Что-то подсказывало Богдану, что этот божий человек появился в его жизни не случайно и именно он должен сыграть в его судьбе решающую роль.

Март 1647 года. Чернобыль

Спустя неделю Хмельницкий и Кричевский прибыли в Чернобыль. Как ни странно, Добродумов не умер, хотя и находился на грани жизни и смерти. Казак Василий признался, что уже подумывал бросить безнадежного больного на Христю и возвратиться в Чигирин. «Не знаю, какой он божий человек, пан полковник, но что с головой у него не все в порядке – это точно. В жару он беспрестанно бормотал, что должен спасти Украину, про союз с Московией и какую-то Переяславскую раду. Вот я и подумал, что человек дух испускает, раз ему такая дурь в голову лезет. Хотел уже к нему батюшку позвать, чтобы исповедовал да помолился за душу его грешную», – оправдывался казак. Прибывший из Чигирина лекарь за неделю сотворил чудо, вытащив Иллариона, что называется, с того света.
Очнулся он в темной комнате. Откуда-то из противоположного угла лился неяркий свет и исходило приятное тепло. Судя по характерному потрескиванию, там находилась печь. Голова его буквально раскалывалась, в горле настолько пересохло, что казалось, язык прилип к небу. «Пить», – еле слышно прошептал больной и увидел, как над ним склонилась женщина средних лет – не красавица, но довольно приятной внешности. «Василь! Беги за полковником, кажется, Ларион пришел в себя», – обернувшись куда-то вглубь комнаты, громко позвала она.
«Какой Ларион, какой полковник?» – плохо соображая, Сергеев рассматривал странную обстановку комнаты и какую-то народную одежду женщины, которая подала ему воды в глиняной плошке. И тут его осенило: «Стоп, да ведь я же и есть Ларион, и нахожусь я в XVII веке! Это не дурной сон, меня отправили в прошлое, во времена Богдана Хмельницкого, с великой миссией…»
Только теперь в его памяти всплыли события последнего месяца: подготовка к перемещению, не совсем удачный заброс в прошлое, встреча с полковником Кричевским и болезнь. «Кричевский обещал мне устроить встречу с Богданом. Надо как-то быстрее вставать на ноги, иначе завалю всю операцию. Вдруг эта встреча произойдет уже совсем скоро? Забываем, что я Владимир Сергеев. Сейчас я послушник Добродумов, который должен донести до Хмельницкого главную мысль: необходимо освобождаться от гнета Речи Посполитой, поднимать казаков на восстание и искать союз с единственно верным собратом по вере и крови – русским царем», – едва Илларион восстановил все это в своей памяти, как дверь в комнату открылась, и послышались шаги нескольких человек.
– Ну что, оклемался, спаситель? – обратился к нему незнакомый голос.
Добродумов поднял голову и увидел, что рядом с Кричевским стоит высокий крепкий казак лет пятидесяти. Внешнее сходство с теми портретами гетмана, которые Владимир-Илларион ранее видел, явно наблюдалось, хотя в жизни лицо Богдана Хмельницкого было гораздо выразительнее. Острый взгляд темных глаз из-под тонких черных бровей. Крупноватый нос, тонкие губы. На высокий лоб падал казацкий чуб, а закрученные усы спускались к тяжелому, немного скошенному подбородку. Голос у Хмельницкого был спокойный, но уверенный и твердый, чувствовалось, что его обладатель может полки поднимать на битву.
– Где это я, что со мной произошло? – слабым голосом произнес Илларион.
Он решил немного потянуть время и дать возможность собеседникам рассказать свою версию случившегося.
– Ну, раз очухался и с такой болезнью справился, жить будешь, – продолжил беседу Кричевский. –Помнишь меня? Я полковник Кричевский, мы с тобой здесь, в Чернобыле, встретились, собирались вместе в Чигирин ехать, да тебя болезнь с ног свалила. Ты ж почти три недели в горячке провалялся. И если бы не лекарь пана Хмеля, то, наверное, не выдюжил бы. Когда ты заболел, я оставил тебя здесь, а сам отправился в Чигирин. Приехал я до кума Богдана да рассказал ему про тебя и про то, что ты просил его в бою поберечься. Все, как ты говорил, так и вышло. И если б не твое предупреждение, может, сотника Хмеля уже и в живых бы не было. Вот он и снарядил за тобой отряд и лекаря привез.
– Слабый он еще, кум, давай оставим его пока, пусть поспит, окрепнет. А завтра уже и про другое, важное поговорим, – предложил Хмельницкий и, подойдя к постели Добродумова, слегка потрепал его по плечу. – Держись, друже, все будет хорошо.
На том Богдан и полковник вышли из комнаты, а Добродумов стал анализировать ситуацию. В принципе, несмотря на то что болезнь выбила его из строя на три недели, все шло по плану. Он уже встретился с необходимым объектом, более того, благодаря своевременно переданному предсказанию Богдан уверен, что Илларион умеет видеть будущее. А это значит, что первый шаг для налаживания близких, доверительных отношений с Хмельницким сделан. Теперь необходимо закрепить эту уверенность, нужно будет завтра показать сотнику грамоты от патриарха Паисия и рассказать о кладе. С такими мыслями лже-паломник уснул.
На этот раз ему снилась Лугань XXI века. Вместе с Иваном Черепановым и покойным братом Дмитрием они гуляли по Центральному парку. Кругом было много нарядных людей, играла музыка, слышался детский смех, работали все аттракционы. Друзья подошли к колесу обозрения. «А что, Володька, слабо тебе прокатиться на таком колесе?» –стал подначивать его Иван. Сергеев посмотрел на аттракцион – колесо почему-то было высоко-высоко, доставало почти до облаков. «Да запросто!» –ответил он, купил у бабушки-контролера билетик и легко запрыгнул в кабинку. «А как же вы?» – Сергеев с недоумением взглянул на брата и друга. «А нам туда нельзя, билет был только один, для тебя. Мы с Митей здесь подождем», – ответил ему Иван и помахал рукой. Старший брат тоже помахал ему, и они с Черепановым, оставаясь на земле, стали медленно отдаляться.
Володя посмотрел вверх – колесо медленно поднимало его. Вот уже верхушки деревьев остались позади, впереди виднелось небольшое облако, за которым пряталось солнце. Казалось, еще чуть-чуть – и небесное светило предстанет перед ним. Внезапно кабинка пошатнулась, стала раскачиваться все сильнее и сильнее, Володя не удержался и с криком полетел вниз. Перед глазами, как в калейдоскопе, пронеслись какие-то картинки из жизни. Вот сейчас он сейчас ударится о землю и разобьется… «Нет!!!» – закричал Сергеев и мгновенно проснулся.

***
На следующее утро Добродумов понемногу начал подниматься с постели. Ему вдруг ужасно захотелось есть. «Вот это хорошо, значит, идешь на поправку», – одобрительно сказал лекарь и приказал Христе сварить больному кулиша, но не слишком густого, чтобы живот не скрутило. Подкрепившись, Илларион вернулся в постель и стал ожидать визита Хмельницкого и Кричевского. Полковник и сотник появились ближе к полудню. Илларион еще раз, но теперь уже лично Богдану рассказал о своем путешествии в Иерусалим, где он встретился с патриархом Паисием.
– Владыка позволил мне прислуживать ему при службе, а затем поведал великую тайну. Он сказал, что на твоем челе, Богдан Зиновий, лежит печать вершителя судеб земных, поэтому тебе предстоит совершить подвиг ради народа своего и будущего Украйны, которая должна стать свободной и независимой. Я же являюсь посланником Божиим, твоим помощником и проводником, ибо был передан мне дар предвидеть судьбу твою. Только рядом с тобою, глядя в твои очи, держа твою руку, я могу увидеть твое прошлое, предвидеть будущее. Более того, мне открываются тайны древних кладов, которые должны помочь в твоей борьбе. А чтобы не сомневался ты, Богдан Зиновий, Его Святейшество передал для тебя грамоты, скрепленные печаткою. Я берег эти грамоты пуще зеницы ока. Возьми их, пан Хмельницкий, – завершил рассказ Илларион, достал из своей котомки драгоценный сверток и передал сотнику.
Тот принял грамоту, придирчиво изучил печатку и аккуратно надломил ее. Затем развернул свиток и внимательно прочитал содержимое.
– Ну что ж, действительно, грамота писана рукою великого патриарха. Мне ведь доводилось читать подобные письмена. Вот тебе моя рука, божий человек. Отныне мы с тобой братии и товарищи. Один раз ты уже спас мою жизнь, а как дальше будет, посмотрим, – сказал Хмельницкий и протянул Добродумову руку.
Рукопожатие будущего гетмана Украины было такое крепкое, будто он сжимал рукоять сабли или пищали.
Добродумов же не спешил отпускать руку Богдана, приложил ее к своему сердцу и, закрыв глаза, произнес почти шепотом:
– Вижу хутор твой, и хату, и сыновей твоих – Тимоша, Остапа и Юрия, а также молодую красивую женщину, которой принадлежит твое сердце. Черные вороны кружат над домом твоим, Богдан, закрывая солнце своими крыльями. Надо возвращаться тебе на родной хутор, ибо беда ждет и тебя, и семью твою. А еще, вижу я, старая хата в Киеве, на Подоле, стоит. Там когда-то жила зажиточная еврейская семья. Но сбежали люди эти от жестокого погрома, а кувшин с золотом припрятали. Это золото тебе предназначено. И откроется сей клад в ближайшую неделю, накануне Великого поста. А потом до самой Пасхи клады православным не открываются. Если же не найдешь ты клад сей, то жидовский Бог сохранит кувшин для прежнего хозяина, который вернется в Киев аккурат к Песаху.
С тяжелым вздохом паломник отпустил руку Хмельницкого и открыл глаза. Пока Илларион рассказывал свое видение, капельки пота покрыли его лоб, зрачки под прикрытыми веками интенсивно двигались.
– Я говорю только то, что вижу. Решать, как дальше быть, тебе, Богдан, – закончил он.
Богдан Хмельницкий поднялся с края постели Добродумова и стал прохаживаться по комнате. Видно было, что, прежде чем принять решение, он тщательно обдумывает свои возможные действия. Возвращаться в Суботов с пустыми руками ему сейчас было нельзя. Воевода Александр Конецпольский, не сумев судом забрать его имение, обложил Хмельницкого таким налогом, что и разориться недолго. Да и коня своего боевого из плена Дольгерда выручать надо. Потому если не добыть сейчас клад, то не расквитаться ему с долгами ни за что. Но тревога за родных, которые остались в Суботове, заставляла его как можно скорее возвращаться домой.
– Сложную задачку, кум, загадал тебе божий человек, – произнес сидевший в сторонке, возле печи, и молчавший все это время Кричевский. – Говори, как поступишь? Как скажешь, так и сделаем.
– Ну что ж, даю тебе, Илларион, еще один день на поправку, лекарь говорил, что тебе уже ничто не грозит, жить будешь. А потом возвращаемся в Чигирин. Только сперва по дороге заедем за кладом. С пустыми карманами домой нам с паном полковником возвращаться никак нельзя. Хорошо? На том и порешим, – сказал Хмельницкий, и вместе с полковником они вышли из комнаты.
Добродумов поднялся со своей постели и, едва держась на ногах, побрел в дальний угол комнаты к иконам, опустился перед ними на колени и стал неистово молиться, прося у Господа силы и мудрости. С некоторых пор он действительно стал очень набожным, уверовав в существование высшей силы, которая каким-то чудесным образом хранит его.
За этим занятием его и застал лекарь, тихонько вошедший в комнату. Очень странным показался ему этот паломник Илларион. Особенно его шрам на правом боку, чуть выше паховой впадины. На боевое ранение – а их лекарь повидал немало – этот шрам никак не был похож. Да и обработана рана, судя по всему, была весьма умело – у Иллариона не осталось грубого рубца, который обычно бывает у казаков. То ли этого паломника таким странным образом хотели убить, то ли надрез был сделан столь искусным врачевателем, каких в своей жизни лекарь еще не встречал.
– Брат Илларион, извините, что прерываю вашу молитву, но вам пока лучше в теплой постели полежать, нежели на холодном полу поклоны бить. Пан сотник сказал мне, что через день вы с ним в дорогу выступаете, так что себя стоит поберечь. Я принес отвар лечебный испить, он прибавит вам сил, – говоря это, лекарь поставил у кровати чашку с горячим питьем и, заставив паломника вернуться в постель, протянул ему отвар. – Все хотел спросить, брат, откуда у вас такой странный шрам на животе? Я за всю свою жизнь такого не встречал.
Услышав вопрос, Добродумов аж поперхнулся. Не хватало еще, чтобы из-за этого дурацкого шрама от аппендицита дело оказалось под угрозой срыва.
– Это я в детстве на ржавый гвоздь напоролся, чуть все кишки не выпустил, – как можно увереннее, с улыбкой произнес он.
Однако по удивленному взгляду лекаря понял, что историей про гвоздь не убедил старого врачевателя. «Надо быть с ним осторожнее и держаться от него подальше. А то, глядишь, этот доктор во мне еще что-нибудь интересное найдет», – подумал Илларион.

***
Следующий день прошел довольно спокойно, без особых происшествий. Хмельницкий с Кричевским проверили обоз, сделали последние распоряжения о поклаже. Подводу, на которой должен был ехать еще не окрепший паломник, утеплили овечьими шкурами и одеялами, соорудив что-то наподобие цыганской кибитки. Было решено, что вместе с Добродумовым в «кибитке» поедет и лекарь – мало ли что в дороге может приключиться. Богдан на эту поездку возлагал большие надежды и не мог допустить, чтобы Илларион опять занемог.
В путь отправились рано утром, еще затемно. Впереди обоза ехали верхом полковник и сотник, за ними подвода с паломником и лекарем, рядом несколько казаков. Погода была по-весеннему капризной. То выглянет из-за облаков солнышко, пригреет землю, растопит снег на дороге, превращая его в грязную кашу. То опять налетит холодный ветер, сорвет с набежавших туч колючий мокрый снег. Из-за этих капризов природы двигались намного медленнее, подвода то и дело увязала на размытой дороге, хлопцам часто приходилось вытаскивать ее из грязи и луж. Добродумов уже и сам просил у Богдана разрешения пересесть на коня, но Хмельницкий даже слышать об этом не хотел. «Лежи, пан паломник, успеешь еще показать, какой ты герой. А хворать тебе никак нельзя», – отказал Хмельницкий.
Вместо четырех запланированных дней добирались до Киева целую неделю. На ночлег останавливались в основном в придорожных шинках. После тяжелого, утомительного дня приятно было посидеть в теплой хате, где смачно пахло духмяным хлебом, угоститься крутым кулишом со шкварками, тетерей с галушками и, конечно же, оковытой и крепким табаком. В каждом шинке вельмошановных гостей встречали с большим уважением, усаживали за отдельный стол, который накрывали скатертью, подавали еду в дорогой посуде.
В шинках обычно было многолюдно: заезжие казаки, торговый люд и чумаки, местные помещики, бродяги, убогие или просто пьяницы, которых в непогоду тянуло посидеть в приятной компании. Именно в шинке можно было узнать последние новости от проезжавших по своим делам странников или услышать песни-думы кобзарей. После того как гости насладятся вечерей, а казаки раскурят духмяный тютюн в своих трубках-носогрейках, начинался разговор.
– А что, панове, слышно теперь на Украине? – раскурив знатную люльку, поинтересовался Богдан Хмельницкий у сидящих за соседним столом купцов.
По их разговору было понятно, что они возвращаются из Сечи, удачно продав низовым казакам породистых лошадей, пистоли и порох. Купцы хвалились, что товар их хорошо распродался, и, набрав нового добра, собирались снова вернуться на Сечь.
– А то и слышно, пан атаман, что запорожцы недовольны, как ведут себя на Украине хозяева Речи Посполитой. Говорят, что король польский предал казаков, которые проливали за него свою кровь в ратных боях против татар и турок. За свою верную службу они получают от ляхов только батоги, унижения и муки. Уже нет мочи терпеть издевательства шляхетных урядовцев и магнатов. Надоело им ярмо польское, да только скинуть это ярмо казаки сами опасаются. Некому поднять запорожцев на восстание. Перевелись храбрые атаманы на земле украинской. Были раньше Павлюк, Острянин, Гуня, которые не побоялись гнева короля. Да только одни давно гниют в земле, а другие от гнева Речи Посполитой сбежали на Дон. Вот такие разговоры сейчас на Украине, пан атаман, – рассказал один из пожилых купцов.
На вид ему было за пятьдесят – седой, с пышными белыми усами и землистым лицом. Натруженные руки говорили о том, что он не чурался любой работы, пистоль, прилаженный за поясом, давал понять, что его хозяин способен постоять за себя и свой товар не только за прилавком на ярмарке.
– Еще слышно, что на Украине скоро запретят веру христианскую и придется православным или к басурманам подаваться, или Римскому престолу кланяться. В церквах уже перестали службу служить, всех загоняют в костел. Уже не звонят колокола на звонницах, а ляхи заставляют православный народ читать молитвы на латинице. Тех же, кто ослушается своего шляхетного пана, ждет страшная кара – могут забить батогами до смерти, – продолжил рассказ другой купец. – Не зря говорят: «Жид, лях и собака – вера одинакова».
Он очень походил предыдущего собеседника, но черты его лица были не такими грубыми. Скорее всего брат или какой другой родич.
– И то еще не все, что говорят на Украине, – подал голос их более молодой и смелый товарищ. – Ходит молва, что паны шляхетные держат украинских мужиков за скотину. Уже не хотят они на волах орать, для этого у них есть двуногие рабы. Мало того, эти ляхи такую повинность для крепостных ввели, что дохнут люди на селе от голода как мухи. Да только некому за них слово перед королем сказать, некому свой народ защитить. А славные казацкие атаманы сами на холопов похожими стали, готовы пятки ляхам лизать, лишь бы только у них маетки не отобрали.
После этих слов Богдан крепко сцепил зубами люльку и выпустил из-под усов густой клуб дыма. Больно били по его самолюбию слова торгового люда. Да вот только возразить им было нечего, говорили они чистую правду. И каждое слово как горячий клинок врезалось ему в сердце. А от этого еще больше злился Хмельницкий, прежде всего на себя самого.
– Ну что ж, хорошо вы говорите, панове, верно. Да только сомневаюсь я, что хватит одной казацкой удали, чтобы скинуть ярмо польское с шеи мужицкой. Лихостью такого врага не одолеть, тут надо мудростью и хитростью брать. Иначе опять полягут казацкие головы за здорово живешь и еще больший гнет ляжет на плечи народные, – тихо, но четко проговаривая каждое слово, промолвил Богдан. – А что до храбрости атаманов, то, ежели поискать, такие на Украине найдутся.
– Зачем далеко искать? Есть такой атаман на Украине, защитник веры православной и народа, – неожиданно для всех громко сказал молчавший до сих пор Добродумов. – И смелый он, и разумный, и воинское дело хорошо знает, да и народ за ним пойдет и в огонь и в воду. Вот только никак не решится этот герой на святое дело идти. Может, еще верит в милость короля Владислава? Да только, паны-молодцы, разве стоит у польского короля искать правды для нашего народа? Нет, не будет милостивый король ласковым до чужих мужиков. Надо самому брать саблю в руки, садиться на верного коня да поднимать казаков против магнатов и урядовцев. Только так и можно добиться правды на Украине.
– Хватит лясы точить, ночь уже на дворе, всем не мешает отдохнуть, – прервал их Кричевский.
На том разговор и закончился, и каждый остался со своими мыслями сам на сам. Умные купцы не стали лезть с расспросами к божьему человеку о том, кто же этот народный герой, который может спасти Украину от ярма Речи Посполитой. Они, конечно, видели, на кого смотрел во время своей речи паломник, и все поняли, но только покачали головами и ушли к себе на ночлег.
У Хмельницкого же сказанные купцами, а особенно Добродумовым, слова крепко засели в голове. Он долго не мог уснуть, все обдумывал, действительно ли сможет взять на себя такую ответственность, сможет ли поднять казаков, весь народ против поляков? Да и нужно ли ему сейчас это? Конечно, против него тоже ведутся интриги, и Потоцкий с Конецпольским через Чаплинского пытаются давить на него, отобрать маеток (как точно подметил этот торгаш, для него действительно очень важно не остаться без Суботова). Но он все еще надеялся, что бумага, полученная от короля, не позволит завистникам посягнуть на его имущество.
Хмельницкий рассчитывал, что эта поездка в Киев позволит ему решить и финансовые трудности. Почему-то он был уверен, что они все же найдут клад, он выкупит своего любимого боевого коня, заплатит все, пусть даже непомерные налоги. Да ведь и дома его ждала молодая хозяйка – красавица Мотрона, без которой Богдан уже не представлял своей жизни. «Ничего, все еще наладится. Да не так уж я и молод, чтобы опять в поход собираться. Война – дело для молодых, а я уже пятый десяток разменял. Пусть этот божий человек что хочет, то и болтает про мое предназначение. Главное сейчас – найти клад, а там видно будет», – с этими мыслями Хмельницкий и уснул.
Однако сон, приснившийся сотнику, не помог отогнать тревожные думы, скорее наоборот. Богдану редко снились сны, обычно он спал спокойно, и до утра его ничто не тревожило. Но в этот раз он увидел свой Суботов, охваченный огнем, чужие люди хозяйничали на подворье, уводили скот, разоряли закрома и амбары. Но самым горьким в этом сновидении было то, что среди обезумевшей толпы, бегающей по хутору, он никак не мог найти своих детей и Мотрону. Хмельницкий что есть мочи пытался выкрикнуть их имена, но слова комом застряли у него в горле и никак не могли вырваться наружу. Из последних сил он прохрипел имя среднего сына: «Остап!» – и тут же проснулся в холодном поту.

***
На следующий день около полудня обоз въехал в стольный град Киев. Когда добрались до Подола, Илларион попросил, чтобы остановили подводу. Он слез с телеги и пошел на Торжище, внимательно осматривая дома. 
«Теперь самое главное – не перепутать место. От этого зависит весь дальнейший ход операции, – размышлял Добродумов. – Ага, вот он, этот дом, при сносе которого, если верить довоенной хронике, обнаружили кувшин, набитый золотыми монетами начала XVII века. Уж не знаю, кто его на самом деле припрятал и зачем, но в нашей легенде будет лучше, если это иудейская семья, которая сбежала от погромов. Тогда у Богдана точно не будет никаких угрызений совести насчет того, что он берет чужое. Да уж, крепким орешком оказался наш будущий гетман. Не так-то просто его расшевелить и поднять на восстание. Как тот сказочный персонаж, все сидел бы на печи тридцать лет и три года. Ну, ничего, вот вернемся в Суботов, тогда будет видно, как дальше действовать».
– Дай-ка мне еще раз свою руку, пан сотник. Похоже, нашел я дом с кладом, который мне привиделся, – приблизившись, попросил он Богдана.
Тот спешился и протянул правую руку послушнику. Добродумов приложил ее к груди с правой стороны, закрыл глаза и свободной рукой дотронулся до стены дома.
– Вижу, в этом доме спрятан клад. В дальней комнате, в подполе, под кладкой, лежит кувшин, набитый золотыми монетами, – произнес он, отпустил руку сотника, открыл глаза и отошел от стены.
Судя по всему, в доме теперь размещался постоялый двор. Это им было только на руку, и путники остановились здесь на ночлег. Хозяин рассказал, что занял дом в прошлом году, строение долгое время пустовало, а до того, по слухам, здесь жил зажиточный еврей, который сбежал во время погрома в одних портках.
Ночью Добродумов, Хмельницкий и Кричевский, вооружившись светильником и лопатами, пробрались в дальнюю комнату, где когда-то находился чулан, а нынче хранился всякий непотребный хлам. Комната была тесная, без окон, вся в пыли и паутине. Трем крепким мужикам в ней и не повернуться. Пол в чулане был выстлан гладкими каменными плитами. Илларион опустился на колени и, медленно продвигаясь вдоль стен, стал тихонько простукивать каждую плитку рукоятью лопатки.
Он внимательно прислушивался, но звук был одинаково глухим – никакой разницы. И все же под одной из плит он, наконец, изменился, стал более звонким, будто снизу находилась не земля, а какая-то пустота. Добродумов понял, что обнаружил то, что искал, и отошел в сторону, предоставив сотнику и полковнику самим откопать заветный клад. Кумовья немало попотели, чтобы поднять плиту. Пыль и паутина лезли в глаза, света не хватало, поэтому работать приходилось практически на ощупь.
Когда плита поддалась, Хмельницкий разгреб руками верхний слой земли и нащупал пузатый глечик, завернутый в тряпки. Он бережно раскопал клад и извлек его наружу. Несмотря на то что кувшин был небольшим, весил он довольно прилично. В тусклом свете масляной лампы блеснули монеты, доверху заполнившие глечик.
– Вот так находка! Да этих денег не только на подати, но и чтобы коня выкупить, хватит, – шепотом произнес Кричевский.
– Да, знатная схованка, – тоже шепотом ответил Хмельницкий и обратился к Добродумову, который сидел рядом на корточках со светильником в руках: – Теперь у меня нет никаких сомнений, что ты послан ко мне свыше. Наверное, ты действительно кудесник.
– На все воля Божия, пан сотник. Это Господь открывает мне глаза, показывая твой земной путь. Он определяет твое великое предназначение. Я же всего лишь его слуга, который помогает донести это до тебя, – тихим, проникновенным голосом ответил Илларион и специально придвинул светильник к себе, отчего лицо его в полумраке приняло таинственный вид. – Господь не случайно открывает передо мной такие тайны, показывает мне клады. Наш Отец ждет от тебя, Богдан Зиновий, что и ты выполнишь свое предназначение, которое начертано в Великой книге жизни. А предназначение твое – быть освободителем своего народа от чужеземного гнета. Ты должен стать отцом своим несчастным детям и сбросить ярмо с их шеи. Только тогда Господь будет милостив к тебе, Богдан.
– Ну что ж, поживем – увидим. А сейчас следует плиту на место положить да клад перепрятать. Светает уже скоро, надо в комнаты возвращаться, пока нас не хватились. Давай-ка, кум, вернем камень как был, – ответил сотник.
Они быстро справились с плитой, выбрались из чулана и, хорошенько спрятав драгоценную находку, повалились спать.
Добродумов же, наоборот, долго не мог уснуть, сомнения и волнения терзали его. «Ох и упертый же наш гетман. Судя по всему, он и не собирается поднимать казаков на восстание. Не совершил ли я ошибку, показав ему клад? Получив деньги, Хмельницкому уже и страдания народные не так важны оказались. Вон, спит себе мертвецким сном и в ус не дует. Выходит, чем ему хуже, тем для общего дела лучше. Хотя справедливости ради надо отметить, что к моим словам он не остался равнодушным. Нужно и дальше с ним «по душам» в том же духе разговаривать. Больше внимания уделять притеснению веры православной, лишениям, которые претерпевают казаки и крестьяне. Во что бы то ни стало надо разозлить Богдана, чтобы он наконец-то почувствовал в себе силу», – с этими тревожными мыслями гость из будущего и заснул. Только теперь он начал понимать, насколько сложная задача стояла перед ним. И главное здесь не физические испытания, не голод, холод или болезни. Главное – это суметь убедить Хмельницкого, что он и есть мессия, спаситель народа, который просто обязан поднять казачество на восстание.
Весь следующий день прошел в сборах и подготовке в дальнюю дорогу. Получив серьезный капитал, Кричевский и Хмельницкий решили пополнить свою поклажу свежим запасом провизии. Они обошли все лучшие киевские лавки, закупили хлеба, вяленого мяса, рыбы, лучшего вина. И сами принарядились: купили по богатому жупану, узорчатому кафтану, да еще шапки, отороченные мехом, и красные сафьяновые сапоги. Не забыли и о Добродумове – одели его как знатного пана. «Не стесняйся, Ларион, те деньги должны не только нам послужить. В том нет греха, что человек тепло и нарядно оденется», – объяснил Богдан, подбирая паломнику одежду.
Вечером Хмельницкий закатил знатную пирушку. В богатом шинке на Подоле он приказал подать лучшие закуски, горилку, наливку и пригласить музыкантов. На звуки скрипок наведались в шинок и другие казаки, как вольные, так и реестровые, квартировавшие в Киеве. Весь вечер бравые вояки пили, пели песни и вспоминали свои славные подвиги. Да только радости в их глазах видно не было.
– Так что, братья мои дорогие, не затупились ли еще сабли, есть ли еще порох в пороховницах? А то прослышал я недавно от одних торговых людей, что перевелись казаки на Украине. Не хотят, мол, они во-вать, сидят в маетках да про спасение шкуры своей от ляхов думают, – начал разговор Хмельницкий.
– Это кто же такую дурню вам, пан сотник, сказал? – принял вызов Богдана казак Сомко. – Точно, какой-то басурманин, а не христианская душа, пусть усы у него на лбу вырастут. Пока звонит колокол на Михайловском соборе и стоит Запорожская Сечь, не переведутся казаки на Украине.
– А еще я слышал, что панство запрещает казакам в церкви ходить да службу православную служить. Говорят, обложили ляхи казаков таким налогом, что те скоро по миру пойдут. А кое у кого уже и хутора отобрали за долги перед Речью Посполитой. Так вот я и спрашиваю вас, а не стыдно ли вам, братья казаки, под ляхами ходить, службу им служить и хлеб от них есть? – продолжал задирать казаков Хмельницкий.
– Правильно говорит сотник, – подхватил разговор другой казак, Тур. – Сидим мы тут, горилку пьем и знать не знаем, что делается на Украине. Замордовали ляхи народ совсем. Превратили в быдло, уже и казаков за лыцарей не считают. Польские паны готовы на нас ярмо надеть и пахать, как на волах. А мы про честь казацкую забываем, раз такое с собой творить позволяем. Может, пора уже нам, паны-молодцы, скинуть то ярмо польское и самим на своей земле вольным как ветер пожить?
– Ишь ты какой прыткий выискался! – ответил Туру Сомко. – Нешто забыли вы, чем закончилось восстание Гуни? Давно ли казацкие головы на пиках у ляхов висели? И поляков не прогнали, и ярмо еще большее себе на шею надели. От добра добра не ищут. Сильна Речь Посполитая, как ни крути. Лучше уж под польским королем ходить, чем на дыбе висеть.
– Как по мне, так уж лучше сложить голову в честном бою, чем польскому гетману кланяться. Надо своего гетмана выбрать, который бы не побоялся, если надо, и королю ультиматум поставить. Вот за таким атаманом мы бы пошли и в огонь и в воду! Да где же взять такого лыцаря на Украйне? Может, не родился еще такой герой? – продолжил разговор казак Кривонос.
Слава о нем как о бесстрашном рубаке давно ходила по Украине, уважали его казаки, потому и притихли они, и прислушались к словам его.
– А может, и родился, да в гетманы пока не сгодился? – подал голос с другого края стола Добродумов. – Чтобы народ на восстание поднять, нужно не только храбрым и хитрым быть, нужно про себя забыть, не жалеть живота своего ради православного люда. А еще настоящий атаман не должен бабу в сердце носить, это – стыдоба для казака и погибель.
И опять слова Иллариона острой стрелой в самое сердце Хмельницкого угодили. Как будто насквозь видит он Богдана и мысли его читает. И взгляд у него такой же пронзительный, не спрячешься от этих глаз никуда.
Увидев, что сотник замешкался, полковник Кричевский решил выручить друга и повернуть застолье в другую сторону:
– А что это наши музыки молчат? Для чего вам деньги заплачены, чтобы вы тут зазря сидели? Сыграйте-ка нам лихую казацкую песню, а мы все подхватим. А перед этим наполним, братья, свои кубки да выпьем за лихость и удаль казацкую!
Полковник наполнил свою чарку и поднялся из-за стола. За ним, поддерживая тост, поднялись и остальные казаки. Заскучавшие было музыканты заиграли «Песню про Сагайдачного». Услышав знакомую мелодию, казаки тут же подхватили ее:

Ой на горі да женці жнуть,
А попід горою,
Яром-долиною
Козаки йдуть.

Попереду Дорошенко
Веде своє військо,
Веде запорозьке
Хорошенько!

Посередині пан хорунжий.
Під ним кониченько,
Під ним вороненький
Сильне-дужий!

А позаду Сагайдачний,
Що проміняв жінку
На тютюн да люльку,
Необачний!

«Гей, вернися, Сагайдачний,
Візьми свою жінку,
Оддай мою люльку,
Необачний!»
«Мені з жінкой не возиться,
А тютюн да люлька
Козаку в дорозі
Знадобиться!
Гей, хто в лісі, озовися!
Да викрешем вогню,
Да потянем люльки,
Не журися!»

Веселье продолжалась допоздна. Далеко за полночь пьяные казаки попадали прямо на пол, и никакая сила не смогла бы их поднять. А с первыми петухами бравые атаманы, помятые, с больными головами, поднялись, чтобы двинуться в дорогу. Им предстояло возвращаться в Чигирин.

***
В Чигирин они прибыли через три дня. По приезду Кричевский отправился к себе в полк, а Хмельницкий с Добродумовым первым делом отыскали шляхтича Дольгерта. Заплатив ему 12,5 злотых, Богдан выкупил своего боевого коня. «Пусть подавится, иуда!» – выдавил он из себя, отдав деньги. А когда сотнику вывели любимого коня, он обнял его за шею, как родное дитя, потрепал шелковую гриву и поцеловал в морду. Животное тоже потянулось к своему хозяину, и Добродумову даже показалось, что у лошади на глазах выступили слезы.
– Ну вот и опять мы с тобой вместе. Что ж это за казак без боевого коня? Что люлька без табака, что пистоль без пороха, что сабля без ножен, – Хмельницкий еще раз обнял коня, накинул на него узду и повел с чужого двора. Уже у ворот обернулся и пригрозил Дольгерту: – А с тобой, лях, я еще встречусь и рассчитаюсь, но уже по-другому.
– А знает ли пан сотник, что у него на хуторе приключилось в прошлое воскресенье? – крикнул вслед удаляющемуся Хмельницкому Дольгерт. Его лоснящаяся жиром рожа скривилась в ухмылке.
Богдана будто молнией ударило. Оглянувшись, он исподлобья зыркнул на ляха.
– Если нет, то пану надо ехать в Суботов. Может, хоть головешки с хаты собрать успеет, – прокричав эти слова, лях тут же шмыгнул за дверь, понимая, что за такие вести сотник может не на шутку разозлиться и в гневе пришибить его.
Богдан же от злости заскрипел зубами. «Вот и сбывается мой сон», – в сердцах прорычал он. Сотник приказал немедленно оседлать ему коня, а того, на котором прибыл в Чигирин, отдал Иллариону, сказав: «Не бойся, брат, в седле крепче держись. Конь смирный, довезет». Обоз с добром под надежной охраной он приказал оставить у дома пана Кричевского. «Так оно вернее будет. Неизвестно, что нас на хуторе ждет», – бросил Хмельницкий уже на ходу. Взяв в сопровождение двух казаков, он галопом помчался в Суботов.
Домой добрались уже под вечер, благо, дороги не развезло весенней распутицей. За несколько верст до хутора было видно, как полыхает заревом небо. Подъехав ближе, всадники увидели, что это пылает сено в стогах. И хотя сам хутор не пострадал, черные глазницы окон, пустой скотный двор и ясла свидетельствовали о том, что здесь кто-то изрядно похозяйничал.
Заехав в свой двор, Хмельницкий быстро спешился и забежал в дом:
– Мотрона, где ты?! Тимош, Юрко, Остап – сыны мои, где вы?! Да что же это творится! Что ж это за вражина здесь побывал?
В доме царил беспорядок, сундуки и полки пустые, а в углу перед образами Божиими не горела даже лампадка. И тут из дальней комнаты навстречу Богдану выбежал старший сын Тимош. Он кинулся отцу в ноги и, упав на пол с криком «Батько!», обнял его сапоги.
– Тимоше, сынок, что случилось? Не молчи, Христом Богом тебя прошу, рассказывай!
Парубок поднялся с колен и тихо прошептал: «Батько, Остап умирает». Он взял за руку Богдана и повел в комнату, где тускло горела свеча. На кровати лежал его средний сын Остап, мертвецки бледный, с закрытыми глазами. Рядом с ним находились дочери Богдана Мария и Степанида,  на коленях одной из них, обняв сестру за шею, сидел испуганный, совсем еще маленький Юрко.
– Вчера вечером внезапно налетел на хутор подстароста Данило Чаплинский со своим зятем Коморовским и реестровыми солдатами. Перебили казаков, дворовых нагайками запороли, мужики и бабы, те, что успели, разбежались с хутора. А эти нелюди принялись грабить добро, приговаривая, что раз через суд не смогли забрать у Хмеля Суботов, так силой его заберут, – рассказал Богдану старший сын. – Потом начали добро наше на подводы грузить. Я и не доглядел, как Остап малый кинулся с ножом на Чаплинского, чтобы защитить отцовский маеток. Да где там! Пан Данило схватил его за рубаху и со всей силы, как кошеня, бросил головой о стену, а затем еще и плетью несколько раз перешиб. Я еле успел оттащить его от этой паскуды. Он пока что живой, да в себя так и не приходил. Все в беспамятстве вас зовет.
Хмельницкий наклонился над сыном:
– Сыну мой любимый, Остапчик! Это – я, батько твой.
Он взял его слабую руку и стал  ее целовать. На глазах грозного атамана выступили слезы.
– Ты чуешь меня, сынку? Я вернулся домой. Открой глазки, посмотри на меня, Остапчик. Помнишь, как я тебя баловал, совсем малого на коня сажал, и ты мчался со мной по бескрайней степи. Ветер развивал твои черные кудри, и ты смеялся своим звонким голосом так, что слышно было аж под Полтаву. А я говорил, добрый казак растет, моя опора и надежда. Что же это случилось, сынку? Кто крылья моему орлику сломал?! Неужели уже не выедешь со мной в степь на лихом коне, не порадуешь батька удалью молодецкой? Да не может того быть!
И тут сын, как будто услышав речи отца, приоткрыл глаза, увидел перед собой Богдана, улыбнулся и едва слышно прошептал: «Батько…» После чего глаза Остапа закатились, слабая рука его выскользнула из ладоней Хмельницкого. «Нет, сынку, нет!» – простонал сотник, но уже ничего не мог поделать и в рыданиях упал на грудь сына.
Через минуту он поднялся и обратился к Добродумову, стоявшему у него за спиной.
– Ну что ж, брат Илларион, отпусти грехи новопреставленному, чтобы встретили его на том свете ангелы. А затем подготовь по христианскому обычаю обряд прощания с дитем моим. Похороним Остапа здесь, на хуторе. Сходи в наш храм, распорядись, чтобы сделали все как положено. Возьми деньги, заплати сколько скажут, чтобы все было достойно, – попросил его Хмельницкий. – А вы, дочки, отыщите чистое платье для Остапчика да подготовьте самый пышный жупан, да красные сапоги, да шапку, отороченную серебристым барашком. А мы с Тимошем найдем мужиков, чтобы труну для нашего казака смастерили.
Илларион тем временем зажег лампадку под образами, отыскал за иконами свечи, зажег и их, а потом, встав у изголовья кровати, прочитал сначала «Отче наш», а затем и отходную молитву. «Неужели даже такой удар судьбы, такая пощечина от ляхов не заставит Хмельницкого взбунтоваться? Что же еще должно произойти, чтобы он, наконец, нашел в себе силы поднять народ на восстание против поляков?» – размышлял Добродумов, как вдруг услышал в соседней комнате шум и громкий голос Богдана. Он решил выйти посмотреть, что там происходит. Сотник стоял посреди комнаты и оглядывался по сторонам, будто кого-то искал.
– А где же Мотрона, Тимош, где моя молодая хозяюшка? Почему я ее не вижу среди вас? Неужели этот падлюка Чаплинский и ее забил? Что ты молчишь, что с ней произошло, жива ли она? – Хмельницкий тряс старшего сына за плечи.
Тот же отвернул голову от батька, опустил глаза и насупился.
– Жива она, отец, да лучше бы умерла эта клятая ляшка. Она уехала вместе с Чаплинским. Он сказал, что возьмет ее в жены, –  сквозь зубы процедил Тимош.
– Как это возьмет в жены? Она же моя! Моя! Да как он посмел, пес смердящий, на чужое зариться?! А она что же, не убежала от него, не спряталась? Он небось силой взял ее, голубоньку, заставил уехать против воли, – от гнева Богдан перешел на крик.
– Да нет, батько. Не сильно эта клятая ляшка и противилась. Правда, Чаплинский пригрозил, что все равно тебя скоро убьют, так что ей лучше с ним в Чигирин поехать. Пообещал, что станет она вельможной панной, женой самого подстаросты. Зачем, мол, такой красоте на хуторе среди быдла прозябать, невенчанной вдовой сотника быть. Вот после этих слов Мотрона покорно пошла, собрала свои вещи и уехала с паном Данилой. Просила, правда, передать тебе, если ты живой вернешься, чтобы не судил строго и не держал на нее зла, – рассказал отцу всю правду Тимош.
– Ах ты ж, паскуда! Через суд меня разорить пытался – не удалось. Коня моего боевого за налоги забирали, но и тут ничего не вышло. Убийц ко мне подсылал – тоже ничего не получилось, Бог меня оградил. Так теперь он хутор мой разорил, сына убил и жену увел! Ну нет! Не может быть, чтобы на стороне такого злодея правда была. Ничего, завтра похороним Остапа, а потом я сам поеду к гетману Николаю Потоцкому, пусть собирает суд. Где это видано, чтобы такое беззаконие творилось? – Богдан со всего размаху стукнул кулаком по столу и вышел из дома.
«Да уж, воистину терпелив наш казак. Я уже думал, что после такого удара Хмельницкого нельзя будет удержать от мести, а он опять надеется на справедливый суд польских магнатов, – подумал Добродумов, наблюдая эту сцену гнева. – Однако складывется такое впечатление, что Богдана больше разозлило то, что Чаплинский увез его женщину, нежели то, что он убил его сына. Видать, эта ляшка действительно хороша собой и для него много значит. Вот я и нашел слабое место у грозного сотника. Надо будет в дальнейшем этим воспользоваться».
На следующий день на кладбище Суботова, возле часовни, похоронили сына сотника, Остапа Хмельницкого. Хуторские бабы и дочки атамана, как и положено, повыли и попричитали, некоторые кидались на крышку гроба и не давали опускать его в сырую землю. Сам же отец стоял словно каменный, только прощаясь, поцеловал Остапа в лоб и тихо прошептал: «Прости меня и прощай, сынку!» А через день, забрав своих детей и собрав на подводу остатки домашнего скарба, Хмельницкий отправился в Чигирин. Добродумова он тоже взял с собой. После того как они вернулись из Киева, сотник практически не расставался с ним. Илларион почувствовал, что теперь Богдан еще больше проникся к нему доверием.

***
Через несколько дней, расселив домашних по добрым людям (сыновей Хмельницкого приютил в небольшом флигеле дома своего дома кум Кричевский), Богдан позвал к себе Иллариона, чтобы обсудить, как быть дальше. Видно было, что он сильно сдал за последние дни. Как-то осунулся, глаза, и без того темные, еще больше почернели, щеки впали, а на переносице появилась новая глубокая морщина.
Добродумов заметил, что сотник все эти дни ходил угрюмый и молчаливый, как будто что-то решал и никак не мог решиться на какой-то важный шаг. «Вот сейчас самое подходящее время, чтобы направить мысли Хмельницкого в необходимое русло, – подумал он. – Нужно воспользоваться моментом и сделать так, чтобы его личное горе послужило на благо Украины, а может, и будущего всего православного народа».
– Вот какие думы меня терзают, Илларион, – невесело начал Хмельницкий. – Собираюсь я ехать в Варшаву к Владиславу правды искать. С одной стороны, я давал клятву королю на верность, но с другой – шляхетное панство на местах совсем казацтво за людей не считает. Хоть и написал я гетману Потоцкому про своеволие Чаплинского и Коморовского, да только, видишь, не хочет пан Потоцкий ссориться с хорунжим и единственно, что отписал, так это разрешить мне остаться на своей убогой батькивщине. Тем самым хутор я никак не верну, да и Мотрону тоже. Я уже не говорю о том, что Чаплинского за смерть сына никто не накажет.
Смириться с такой кровной обидой я не могу. Поэтому и хочу к самому Владиславу ехать, правды добиваться. Уверен, что он станет на мою сторону, ведь я ему славно послужил. А уж воле короля ни гетман, ни хорунжий не смогут противиться. Да еще попытаюсь подать апелляцию в сенатский суд на решение здешнего суда отобрать у меня хутор. Ты здесь останешься за сынами моими присматривать. Вижу, можно на тебя положиться, а их одних сейчас оставлять никак нельзя. Того и гляди, Чаплинский еще какую подлость удумает. Что скажешь на это, Ларион?
«Признаться, не такие слова я хотел услышать от Богдана, – подумал Добродумов. – Если уж от поездки к королю его не отговорить, то нужно хотя бы предупредить, что там он вряд ли найдет правду. Да и про дальнейшие перспективы пора уже подумать. Ведь рано или поздно мне придется возвращаться назад, а для этого нужно обзавестись двумя верными собаками. Кажется, сейчас самый подходящий момент поговорить об этом с Хмельницким».
Илларион подошел к Богдану, взял его руку и приложил к своей груди возле сердца:
– Ты же знаешь, батько, что я свыше послан к тебе, чтобы оберегать от всякого зла и напасти. Послушай, как бьется сердце мое, как оно колотится, словно в набат бьет и требует, чтобы я еще раз предупредил тебя, рассказал, что на самом деле ждет тебя в Варшаве. Не хочу огорчать тебя, атаман, но справедливости ты у Владислава не добьешься. Хоть и служил ты ему верой и правдой, ни разу не изменив присяге на верность, но король не пойдет против польской шляхты. Слишком слаба нынче его власть в Речи Посполитой, он сейчас о себе больше заботится, нежели о чести воевавших за него украинских казаков. Да и сенат тебя не поддержит. У ляхов только своя правда, а казаки для них злодеи и разбойники. Так и будет, я знаю.
А еще вспомни, о чем говорили тебе твои товарищи-казаки: нет правды в Украине, надо поднимать народ на восстание. На милость короля да на справедливость судей польских уповать уже не стоит. Для того и клад тебе в руки пришел, чтобы ты деньги эти направил на объединение казаков на Сечи, чтобы набрались они сил и смогли ударить по ненавистной шляхте. Уже иссякло терпение народа, казаки готовы подняться на бунт. А ты, батько, как никто другой, подходишь на то, чтобы стать всенародным гетманом Украины. У тебя и опыт жизненный, и казаки тебя уважают. И я знаю, что пойдут за тобой хлопцы на дело правое. Подумай хорошо, Богдан Зиновий, а надо ли ехать в Варшаву на поклон королю да только время терять? Сейчас бы с сотниками да полковниками казацкими поразмышлять, как половчее обмануть шляхту, чтобы ляхи раньше времени не заподозрили о заговоре против них. Иначе беды не оберешься.
Да и о союзниках в этой борьбе пора подумать. Хоть у казаков много силы и храбрости, но одной удалью богатырскою одолеть Речь Посполитую с ее войском ох как не просто будет. А где же искать православному люду защиты и поддержки, как не у своих братьев-славян?
Богдан встал со своего кресла и прошелся по полутемной комнате. В углу под образами тускло чадила лампадка, на столе в подсвечнике горела тонкая свеча. Блики от огня ложились на его лицо, отчего оно казалось еще суровее. Он подошел к иконам и, перекрестившись, вернулся к Иллариону, как будто уже приняв какое-то решение:
– Нет, Илларион, не услышав от короля решения по своему вопросу, я не имею права поднимать народ на восстание. Я давал Владиславу присягу и, как честный лыцарь, не имею права идти против воли короля. Вернусь из Варшавы, тогда и будет видно, что делать дальше. Пока же я не хочу рисковать и идти против власти, какой бы злой до казаков она ни была. Ты, главное, молись за меня, чтобы все мои задумки сбылись. Глядишь, и Мотрону вернуть миром, а не войной мне будет легче…
И главное, оставляю тебя здесь не просто так, я бы с радостью взял тебя в Варшаву. С тобой мне спокойнее и надежнее. Но именно потому хочу я, чтобы ты стал воспитателем моим сынам Тимошу и Юрку. Хочу быть уверен, что с наследниками моими ничего не случится. Боюсь, еще одной потери не переживу. Тебе же я доверяю как себе, поэтому оставляю тебя, Ларион, здесь, в Чигирине. Говори, что нужно тебе, сколько денег, чтобы не было вам нужды ни в чем. Да и за клад, который ты мне показал, я тебя толком не отблагодарил. Так что проси что хочешь, просьбу твою выполню.
– Бог с тобой, пан атаман, какой же мне еще награды желать, кроме твоей дружбы? Да и денег нам с хлопцами много не нужно. А вот в помощники мне надо бы пару хороших собак. Я тут присмотрел у одного татарина щенков азиатской овчарки. Эта порода славится не только хорошими овчарами, но и верными охранниками. Их специально выращивали как волкодавов. Но к своим, тем паче к детям, эти псы относятся с особой нежностью и преданностью.
Взрослая собака доходит по размеру до статного казака и, защищая хозяина, может уложить не одного врага. Я эту породу хорошо знаю. При правильном воспитании вернее и надежнее друга не найдешь. Татары и тюрки, откуда родом эти псы, называют их алабаями, то есть богатыми, знатными собаками. Одному мне, если что, справиться со злодеями будет сложно. А вот пара таких верных псов сможет спасти жизнь хлопцам. Да и при воспитании алабая парубкам нужно будет характер проявить, ведь он слушает только своего хозяина и слабого духом человека не признает.
Видно было, что Богдан не ожидал услышать такую просьбу от Добродумова. С одной стороны, он был несколько удивлен и даже не сразу нашелся, что ответить. С другой стороны, эта просьба даже несколько рассмешила его.
Усмехнувшись себе в усы, сотник ответил:
– Истину говорят, что вы, божии люди, не от мира сего. Другой бы попросил десятину от клада, а он себе забавку просит – каких-то щенят. Да у нас во дворе этой своры – выбирай кого хочешь. Я так знаю, что для казака верный боевой конь – лучший товарищ. Но если уж я пообещал, то от слова своего отказываться не буду. Бери деньги, иди к тому татарину и покупай своих алабаев. Может, и будет от них какой-никакой толк. Ну а я завтра же выступаю в Варшаву. Попытаюсь еще раз у Владислава правды найти. А то вдруг ты ошибаешься и король проявит милость свою к верному служаке?
На том и порешили. Уже засыпая, Добродумов подумал, что сегодня он одержал еще одну маленькую победу. «Войну я пока не выиграл, но и бой не проиграл. Зерно сомнения уже посеяно в душе нашего гетмана. И если для того чтобы поднять казаков на восстание, Хмельницкому нужно еще и через унижение в сенате пройти, то, значит, так тому и быть. Я ведь точно знаю: правды он там не добьется. Вот тогда у него не будет иного выхода, как искать других союзников. Ну а мы с хлопцами завтра пойдем к татарину, которого я видел на рынке с огромным алабаем. Он, кажется, хвастал, что несколько щенков из выводка у него осталось. Наверняка попросит хорошую цену, но ничего, эти собаки мне позарез нужны. Да и найти общий язык с детьми Хмельницкого проще, если мы вместе щенков растить будем», – с этими мыслями он уснул.

***
На следующий день во дворе было непривычно шумно и весело. Казаки вывалили на улицу, чтобы посмотреть на то чудо, которое привели с собой божий человек и сыны Богдана Хмельницкого. Никогда раньше они не видели таких больших щенят, да еще с обрезанными хвостами и ушами. Собаки были светлого окраса, с массивной лобастой головой, мощным корпусом и крепкими лапами. Несмотря на то что щенкам было по полгода, ростом они вымахали выше колена, да и весили, наверное, по два пуда. Глаза у псин были огромные, круглые, а взгляд добрый. Тимош и Юрко по очереди бросали палку щенкам, и те с веселым лаем наперегонки бежали за ней, стараясь быстрее принести своему хозяину.
– Юрко, а ну-ка, кинь еще разок своему кобелю палку, твой вроде резвее будет!
– Да нет, посмотри, какой шустрый щенок у Тимоша. Что ему эта палка, ему бы турчака в зубы, точно бы не отпустил!
– Ларион, ты где таких собак раздобыл? Это же телята, а не собаки! – казаки все больше подзадоривали и хлопцев, и их четвероногих друзей.
Взрослый Тимош никак не хотел уступать младшему брату и старался доказать, что его собака лучше, ловчее и быстрее. Юрко же, наоборот, не стремился «выжать» из собаки все способности сразу, ему больше нравилось, что такой здоровый щенок, почти с него величиной, слушается и выполняет все его команды.
– Ну ладно, хлопцы, хватит гонять собак. Порезвились и будет. Давайте им еще раз место покажем да дадим немного отдохнуть, пусть попривыкнут к новой обстановке, – остановил их Добродумов.
Он перехватил у собак палку и, ловко прицокнув языком, повел щенят в угол двора, где для них уже было огорожено специальное место.
Щенки побежали за ним в вольер и, увидев миски, принялись шумно лакать из них воду, разбрызгивая ее в разные стороны и смешно крутя мордами. Потом, напившись, они подошли к Иллариону и уткнулись своими мокрыми носами ему в ноги.
– Ну точно телята! – казаки так и покатывались со смеху. – Ларион, а эти собацюры у пани хозяйки кур потом не передавят? О, смотри как она подскочила и побежала в сени своих несушек спасать!
– Ты, хозяйка, заодно и гусей с индюшками попридержи там! А может, и того старого козла, что только бородой трясет, спрячешь от алабаев?
– Да того козла и алабай не задерет, а-ха-ха!
И действительно, услышав во дворе крики, испуганная хозяйка с причитаниями побежала в птичник спасать свое добро, тем самым еще больше развеселив мужиков.
– Хозяюшка, да что вы так волнуетесь, нечего вам бояться за свою птицу. Это же разумные твари, посмотрите, какие у них глаза, еще чуть-чуть – и разговаривать начнут, – попытался успокоить глупую бабу маленький Юрко.
Как уже заметил Добродумов, младший сын Богдана был более добрым и ласковым. Может, конечно, потому, что еще мал, но в нем, в отличие от четырнадцатилетнего Тимоша, совсем не было агрессии и злобы.
– Пойдемте, хлопцы, научу вас кулиш для собак варить. Заодно и нашу хозяйку успокоим. А то она со страху сама всем несушкам сейчас головы пооткручивает, – позвал парубков Добродумов и вместе с ними пошел в хату.
Собаки последовали было за ним, но он коротко скомандовал: «Фу! Лежать!» – и они смирно улеглись в углу вольера, только слегка поскулив от досады. Казаки же, поняв, что представление закончилось, тоже разошлись по своим делам.
Придя на кухню, Илларион взялся за дело. Насыпал в большой чан крупы, залил водой и поставил в печь. Пока каша закипала, он накрошил морковки, картошки, настрогал немного сала. После того как в казане забурлила вода, Добродумов бросил в него приготовленную снедь и поставил кулиш томиться. Когда каша была готова и уже остыла, Илларион опять позвал ребят во двор, чтобы они сами покормили своих щенят.
– А что, хлопцы, решили, как назовете своих новых товарищей? – спросил он. – Только помните, что и у собаки имя дается один раз на всю жизнь, да так, чтобы оно подходило под норов и было коротким. Юрась, какое имя ты дашь своему псу?
Добродумов специально предложил парубкам самим подобрать клички собакам. Он хотел, чтобы сыны Хмельницкого стали ему друзьями. Пока же те смотрели на него с опаской. Конечно, хлопцы исполняли волю своего отца, который перед отъездом приказал им слушаться во всем божьего человека Иллариона и почитать его за своего учителя и наставника. Однако ему хотелось, чтобы парни прониклись к нему доверием, видели в нем не просто наставника, но и близкого человека, с которым потом можно будет и по душам поговорить, и довериться в трудную минуту.
– Я так думаю, что моему больше подойдет имя Волчок. Он такой ловкий и вертится, словно его кто-то накрутил, – ответил Юрко, с любовью глядя на своего пса.
– А ты, Тимоше, как думаешь назвать щенка?
Старший брат не слишком умилялся отцовскому подарку, у него был скорее взрослый интерес к животному, нежели детская радость.
– Назову его Хватом. Видели, как он крепко держит в зубах палку, еще попробуй забрать. Да и лапы у него крепкие, сильная хватка будет. Ты мне потом покажешь, как натаскать пса, чтобы он мог дать отпор любому ляху, турку или татарину? – попросил он Добродумова.
Видно было, что для Тимоша собака не столько друг, сколько новое грозное оружие.
– Можно, конечно, натаскать его, как ты говоришь. Но нужно помнить, что собака не бездушный клинок или сабля, хотя и у этого оружия есть свой характер. Даже пистоль по-разному стреляет в чужих руках, – ответил Илларион, свистом подозвал к себе сытых алабаев и погладил их по холке, приказав сидеть рядом. – Собака – это прежде всего преданный товарищ, и при правильном подходе станет самым верным другом. Потому и ты, Тимош, должен относиться к своему псу с любовью. Тогда и твой Хват не позволит ни одному врагу к тебе приблизиться. Это очень умные твари, их тюрки специально выводили для охраны своих отар от волков. Взрослая псина враз может нескольких волков уложить, не то что человека.
День за днем Добродумов с детьми Хмельницкого занимались дрессировкой собак. Иллариону понравилось возиться и с маленьким Юрком, и с почти взрослым Тимошем. Помимо дрессировки собак, паломник показывал хлопцам некоторые приемы самообороны (пригодились уроки инструктора Прощина). Кроме того, выяснилось, что младший сын Богдана практически не знал грамоты, да и со счетом у него были определенные трудности. Со старшим же по вечерам старался вслух читать Библию. За такими заботами прошел почти месяц. Ребята очень сдружились с Добродумовым и стали считать его вторым батькой. Однако и родного отца они ждали с нетерпением, считали каждый день и выглядывали на дороге.
Август 1647 года. Чигирин. Возвращение

Богдан вернулся в конце августа чернее тучи. Еще неделю он ходил в размышлениях, не желая ни с кем говорить и все время бормоча «Нет правды в Украине…». Затем позвал к себе Добродумова.
– Не нашел я правды в Варшаве. А раз не нашел я правды у короля, придется самому ее добывать, – пояснил он советнику свое решение. – Как ни горько мне признавать, но прав ты был, Ларион. Не захотел Владислав за меня заступаться. Он даже сказал, что если я шляхтич, у которого висит сабля на боку, то должен сам отстаивать свою честь. Завтра отправляюсь в свой полк на службу. Пришло известие, что скоро должен приехать сам канцлер Ежи Оссолинский. Паны офицеры поговаривают, что он везет грамоту от короля с привилегиями для казаков, чтобы те собирали под королевскими знаменами войско на войну против турков. Поедем послушаем, может, наш король все же нам еще сгодится. Вы вместе с Тимошем со мной поедете, а Юрко еще малый совсем, пусть дома останется, целее будет.
– Вижу, ты, Богдан что-то задумал. Но ничего пока об этом спрашивать не буду. Жизнь все расставит по своим местам. С радостью буду сопровождать вас, пан сотник. Сыну Тимошу, как и прежде, останусь другом и наставником. И если пан не против, то и двух алабаев я бы тоже взял с собой, – осторожно попросил Добродумов.
Хмельницкий не стал отказывать в такой просьбе, наоборот, ему тоже очень понравились Волчок и Хват – умные и преданные собаки. Глядя, как сыновья занимаются с ними во дворе, Богдан и сам несколько раз попытался погонять алабаев. Но не тут-то было: собаки уже привыкли к хлопцам и Добродумову и четко выполняли только их команды.
На сборах в полку, куда прибыл канцлер пан Оссолинский, говорили, что война с Турцией неизбежна, что без казаков Речь Посполитая и король Владислав не смогут обойтись. Поэтому он готов пойти на некоторые уступки шляхетным казакам, которые примут участие в этой войне, – но только после победы. Добродумов видел, как при этих словах злобные искры сверкнули в глазах Хмельницкого. Однако он не стал и слова перечить. Наоборот, больше всех поддержал канцлера, сказав, что украинские казаки, как всегда, пойдут воевать за своего короля и, если надо, сложат головы за польского монарха и честь Речи Посполитой. Эти слова не остались незамеченными паном Ежи Оссолинским, и именно Богдану он поручил собрать казацкое войско, вручив при этом королевскую грамоту. Такой документ позволял Богдану беспрепятственно перемещаться практически по всей Украине, чтобы собирать рекрутов под знамена Войска польского.
На самом деле во время своих встреч с казаками, вместо того чтобы агитировать их идти на войну с турками, Хмельницкий рассказывал о том, что поляки надели ярмо на шею украинскому народу и это ярмо уже давно пора скинуть. Только тогда Добродумову стало ясно, в чем была задумка Богдана. «А он не так уж и прост, как это могло бы показаться изначально», – подметил Илларион тогда. Через месяц таких разъездов и без того довольно известный среди казачества Богдан Хмельницкий стал еще более популярным. Вернувшись в конце октября в Чигирин, Хмель созвал у себя совет из ближайших своих соратников.
На вечерю к нему пришли давние и верные друзья Иван Золотаренко, Олекса Сыч, Максим Морозенко, Юрко Богун, Максим Кривонос и другие славные сечевые лыцари. Богдан приказал накрыть богатый стол, не жалеть угощений, горилки и доброго вина. Сыны его в углу возились со своими четвероногими охранниками. Собаки, словно понимая всю важность происходящего, сидели смирно, положив головы на массивные лапы. Добродумов расположился за столом по правую руку от сотника, тем самым дав понять гостям, в каком статусе здесь находится. 
После небольшой, но обильной трапезы Богдан взял слово:
– Вот зачем я вас, друзья-братья, позвал. Все вы знаете, какое горе недавно постигло мою семью. Злодей Чаплинский воспользовался тем, что не было меня на хуторе, приехал с солдатами и разорил Суботов, словно суд чигиринского коронного хорунжего Концепольского постановил, что мой маеток принадлежит ему. Но мало им показалось отобрать у меня добро, они и сына моего Остапа убили, а Чаплинский мою молодую жену Мотрону себе взял. Пытался я найти правду у гетмана Потоцкого и даже у короля польского Владислава. Но только зря на это надеялся. Нет правды в Украине теперь для честных казаков, которые с оружием в руках воевали на благо Речи Посполитой. Да ладно бы только у меня было такое горе. Но не только ко мне так относятся польские урядники. Вы не хуже меня знаете, как нынче живется честному казацтву. Нынче ляхи относятся ко всему народу украинскому как к быдлу. Чего только мы не натерпелись! Вольницы наши уничтожены, земли отобраны, большинство казаков превращены в холопов!
– Правду говорит Хмель! Сколько можно терпеть издевательства клятых ляхов?! Давно пора поднять их на пики и самим пановать на родной Украине! – поддержал Богдана Кривонос.
– Поднять на пики можно, да как бы потом самим на них не угодить, – произнес более сдержанный Золотаренко.
– На Запорожье надо подаваться! Там сейчас собралась большая казацкая сила. Нужно ее укрепить и приумножить, собрать в один кулак, чтобы потом ударить со всей силы по ляхам! – предложил молодой Богун.
– Прав ты, Юрко, сейчас сила на Сечи уже не такая слабая, как была раньше. Терпение народа уже иссякло, и стекаются по капле казаки в одно большое бурлящее море, которое вот-вот выйдет из своих берегов, – продолжил беседу седоусый Олекса Сыч. – Вот только чтобы это море не накрыло своими волнами с головой всю Украину, надо хорошего кормчего в лодке иметь. И думаю я, панове, что есть у нас такой кормчий. Что скажете, братья?
– Богдана на гетманство! Будьмо! – громко крикнул на это Добродумов.
Казаки тут же поддержали его дружными криками «Будьмо!» и подняли кубки. Хмельницкий встал с места и, поклонившись в пояс своим товарищам, сомкнул с ними свой кубок, а затем осушил его до дна. Осушили свои кубки и казаки.
– Спасибо вам, панове, за доверие! – продолжил Богдан. – Да с такими казаками можно ехать на Запорожье! Думаю, что сейчас мы можем собрать по зимникам, островам да по затонам до четырех тысяч лыцарей. Да и здесь у нас немалое войско наберется. А там, глядишь, и реестровые казаки к своему народу прижмутся. С нами правда, значит, на нашей стороне будет и сила! Посылайте завтра же по своим маеткам клич, чтобы казаки брали сабли и пистоли, седлали своих верных коней и выдвигались на Сечь. Скажите им, что будем там раду собирать, нового гетмана кричать и готовить войско на Речь Посполитую!
– Добре, батько! Слава Богдану! Будьмо! – провозгласили казаки, снова подняли кубки и, соединив их, выпили до дна.
Долго еще в тот вечер были слышны одобрительные казацкие возгласы. Не один раз наполнялись кубки ароматным медом и горилкой. А с наступлением темноты слышны были старые казацкие песни. Воодушевленные словами Богдана, боевые товарищи никак не могли расстаться со своим атаманом. И целовались с ним, и обнимались, и благодарили, и слезы лили, и заздравные речи провозглашали. Далеко за полночь разошлось панство по своим хатам. А те, кому сил не хватило, чтобы дойти до своего дома, так и остались спать на лавках.
Утром, едва пропели первые петухи, раздался громкий стук в ворота и крик «Отворяйте!». Польские урядники пришли арестовывать заговорщика и бунтаря Хмеля.


За два дня до ареста Хмельницкого

В тот день коронный хорунжий Александр Конецпольский находился в прекрасном расположении духа. Он только что вернулся с охоты в своих угодьях со знатной добычей. Не подвели крепкая рука, острый глаз, верный конь, резвые собаки и добрые слуги. Год назад после смерти отца, как единственный наследник, молодой Конецпольский получил обширные земельные владения в Украине – с плодородными землями, богатыми живностью лесами, величественными замками, отчего почувствовал себя настоящим хозяином этой жизни.
Это ощущение еще больше укрепилось в нем, когда сразу после вступления в наследство его замок под Бродами посетила королевская чета. Он хорошо запомнил слова Владислава: «Пан Александр теперь стал фактически наместником половины наших владений в восточных и южных землях. Теперь от вас, от того, насколько сильным будет здесь наше воеводство, во многом зависит политика Речи Посполитой. Не стоит забывать, что эти земли опасны не только набегами татар или вылазками турчаков. Наши союзники, казаки Войска Запорожского, тоже могут доставить немало неприятностей пану хорунжему.
Ваш отец, славный пан Станислав, крепко держал непокорных казаков в своих руках, не допуская вольностей с их стороны. Вспомните, как жестоко он подавил восстание разбойников Острянина и Гуни. И я имею надежду, что и его сын будет справедливым, но строгим воеводой на этих землях».
А после удачного похода на татарские кочевья в низовьях Днепра вместе со стражником великим коронным Самуилом Лащем, князем Иеремией Михаилом Вишневецким и четырехтысячным войском, откуда он привез много добычи и пленных, Конецпольский и вовсе решил, что сам король ему не указ. Пусть у себя в Варшаве приказывает дворне. Здесь же, на просторах Дикого поля, хорунжему лучше видно, как строить политику.
В таком приподнятом настроении чигиринский коронный хорунжий рассматривал свою добычу. Вдруг одна из его собак подбежала к вязке лысок и громко залаяла. Конецпольский увидел, что один из селезней до сих пор трепыхается, стараясь вырваться из опутавших его лапы веревок. Пан воевода подошел ближе, взял пистоль и добил лыску. Селезень, дернувшись в последний раз, затих.
– Браво, пан хорунжий! Вы не только славный ловец, у вас, как у истинного христианина, доброе сердце, которое не позволяет мучиться своей жертве. Лучше сразу добить! – за спиной Конецпольского раздался знакомый смех.
Это был подстароста Данило Чаплинский. Он служил еще пану Станиславу, а теперь пригодился и младшему Конецпольскому. На время своего отсутствия хорунжий полностью доверял дела в Чигирине подстаросте и во многих вопросах полагался на него. Тот ведь уже не первый год обитал здесь, поэтому хорошо знал нравы и обычаи местного панства и казацтва.
Вот и сейчас Чаплинский, видимо, пришел к нему, чтобы доложить о том, что произошло в вотчине, пока пан хорунжий охотился в своих угодьях. Однако на этот раз подстароста пожаловал не один. Рядом с ним был какой-то странный человек, которого Конецпольский видел впервые. Причем странность его заключалась не столько в необычном наряде, непривычном ни для польского солдата, ни для казака. Его отличал цепкий взгляд, который выражал даже излишнюю самоуверенность и дерзость.
– Прошу пана познакомиться с Яном Мисловским. Он не только знатный инженер, часовых дел мастер, но и великий провидец, который знает прошлое и видит будущее. С некоторых пор он моя правая рука, с ним я по многим вопросам совет держу, – при этих словах подстаросты загадочный провидец поклонился хорунжему. – Мы пришли не просто так, ясный пан. Очень интересные новости у нас есть, о которых мы хотели бы уважаемому пану рассказать.
– В таком случае проходите, панове, в дом. Разделите со мной трапезу, а затем расскажете про свои цикавинки, – ответил Конецпольский, вытирая руки шелковым платком.
Бросив взгляд на охотничьи трофеи, он провел гостей в свой недавно выстроенный каменный дом, который обустроил со всеми удобствами.
В просторном обеденном зале уже был накрыт богатый стол. Во время обеда хозяин и гости обсуждали в основном текущие дела воеводства, поднимали тосты за здравие. Чаплинский похвастался перед хорунжим, что скоро играет свадьбу с Прекрасной Еленой. По его словам, она оказалась древнего шляхетного рода, поэтому никаких препятствий для заключения брака по католическому обряду не существует. Ксендза уже предупредили, сейчас идут последние приготовления, вот только посаженого отца у невесты нет. Поэтому подстароста и просит шляхетного воеводу стать ее названым отцом.
– Благодарю за такую пропозицию, мне приятно быть названым отцом молодой пани Чаплинской на вашей свадьбе. А что же староста Хмель, у которого воспитывалась юная Елена, уже успокоился по данному вопросу, не требует вернуть ему молодицу и хутор? Помнится, этот престарелый ловелас всем говорил, что девица – его жена, и собирался за правдой ехать в Варшаву, к самому королю, – усмехаясь в усы, поинтересовался Конецпольский.
– Так и было, ясный пан, этот неудачник был у короля и даже в сенат поперся, чтобы высший суд ваше милостивое решение по его хутору опротестовал. Однако разве шляхетный шляхтич пойдет против своего же брата ради казака, пусть даже и сотника? А еще вчера от Владислава пришло письмо для ясновельможного пана хорунжего. Его величество выражает просьбу сдерживать своеволие польской шляхты против казаков, потому как они хорошо служат Речи Посполитой. Прошу пана лично посмотреть грамоту, – сообщил подстароста и протянул хорунжему скрепленный королевской печаткой свиток.
И хотя печать была надломлена, это не смутило Конецпольского, который доверял Чаплинскому проверять поступающую в его отсутствие корреспонденцию.
– Ну что ж, если их величество просят, то мы больше не будем казаков притеснять, тем более что у этих голопузых и забирать-то больше нечего, – громко рассмеявшись, хорунжий вернул свиток.
Он поднял свой кубок и произнес: «Будьмо, панове!» Гости также пригубили благородный напиток из серебряных кубков.
Однако Чаплинский не разделял радости хозяина и уже без смеха продолжил:
– Так-то оно так, ясный пан. И все же… Ходят слухи, что, с тех пор как Богдан собирает войско на войну с татарами, о которой Владислав все же мечтает, этот злодей, вместо того чтобы агитировать казаков встать под знамена короля, призывает их подниматься на бунт против Речи Посполитой. И начать этот бунт Хмель планирует уже через месяц как раз из Чигирина.
– Ну и откуда эти сплетни? Мне не слухи нужны, ты мне правду давай! – потребовал хорунжий.
– Я уже говорил вам о своем помощнике Яне Мисловском. С некоторых пор я доверяю ему
как себе самому. Может, пан помнит, что я предупреждал о покушении на Хмельницкого, которое потом и случилось. А еще я заранее знал, что Хмель поедет в Варшаву и что король откажет ему в милости. Все это мне поведал мой Ян. Есть у него особый дар людям в душу проникать и все, что они знают, видели, слышали или про что только догадываются, выведывать. Человек он с виду простой, веселый, вот ему люди без пыток и казематов все без утайки рассказывают. Да и сейчас Яну есть что сказать про Хмеля. Прошу пана, выслушать его, – произнес Чаплинский, встал со своего места и отошел в сторону, чтобы хорунжий мог лучше видеть и слышать, что говорит его помощник.
Тот же, придвинувшись ближе к Концепольскому и глядя ему прямо в глаза, с улыбкой начал свой рассказ:
– Знаю я, вельмошановный пан, что завтра Хмельницкий соберет у себя раду. Придут к нему все его боевые товарищи-казаки: Иван Золотаренко, Олекса Сыч, Максим Морозенко, Юрко Богун, Максим Кривонос. Все они будут кричать Хмеля на гетмана, призывать к заговору и требовать крови, много крови! И если их не остановить, то уже через несколько дней они придут в дом ясновельможного пана и поднимут его на пики. И будет война, страшная и жестокая, банды Хмеля огнем и мечом пройдутся по всей Речи Посполитой! Но только откуда я знаю это, не спрашивай меня, ясный пан, – последнюю фразу Мисловский произнес без улыбки, практически шепотом, как будто делился с Концепольским самой важной для него тайной.
Похоже, проникновенная речь этого странного человека действительно впечатлила хорунжего. Он долго не мог отвести взгляда от Мисловского, а затем резко встряхнул головой, как будто очнулся от сна, и поднялся из-за стола, инстинктивно схватившись за рукоять кинжала.
– Да, интересную историю рассказал твой советник, пан Чаплинский. Но все же я до конца не верю ему. Если же завтра у Хмельницкого действительно соберутся названные казаки, тогда… Тогда собирай урядников и арестуй бунтовщика Хмеля! Заковать его в кандалы и бросить в темницу! Выполняй! – прошипел со злостью хорунжий, рывком выхватил свой кинжал и резко вернул его в ножны.
– Слушаюсь, мой пан. Будет выполнено! Хмеля арестовать, заковать… и добить, как селезня, – почти беззвучно произнес последнюю фразу Чаплинский.
Одним движением он подхватил под руку своего вещуна, и они быстро вышли из дома Конецпольского.


Освобождение. Дорога на Запорожье

Внезапный арест Богдана заставил его товарищей собраться снова. Наспех похмелившись квасом, казаки уселись за стол, где накануне они кричали нового гетмана Хмельницкого, пели заздравные песни, пили за его здоровье, и принялись думу думать, как вызволить своего атамана из темницы.
Сегодня они уже не были так по-боевому настроены. Чубатые головы их поникли, бравые казацкие усы обвисли, глаза потускнели, не было в них прежнего блеска и огня. Угрюмо сидели казаки, исподлобья глядя друг на друга, может, еще и потому, что не смогли заступиться за своего атамана и позволили солдатам увести его в тюрьму. С похмелья они и не поняли, что же произошло, да и приказ об аресте Хмельницкого, подписанный самим хорунжим Конецпольским, привел их в замешательство. У каждого в глазах читался один и тот же вопрос: откуда эти ляхи узнали про их сход? Кто мог донести? Неужели среди казаков завелся иуда?
– Ну, что будем делать, панове? Как нашего батьку из острога вызволим? – начал тяжелый разговор самый старший из казаков Олекса Сыч.
– То, что вызволять нашего сотника надо, – это всем понятно, да вот как нам это сделать – не- ясно. Не приступом же чигиринскую тюрьму брать, – продолжил Богун. – Силенок у нас, может, и хватит поляков и реестровых казаков порешить, да только дальше стен города нам выйти не дадут, всех положат, да и Богдану тогда смерти не миновать.
– Экими вы смельчаками оказались, панове! Вчера кричали, что пора ляхов на пики поднимать, скидывать ярмо Речи Посполитой, а сегодня за шкуру свою испугались! Быстро же вы предали своего гетмана! – вдруг закричал младший Хмельницкий.
Неокрепший голос его, казалось, вот-вот сорвется, но глаза наполнены гневом и решимостью хоть сейчас броситься в бой с ненавистными ляхами. Услышав такие слова от сына атамана, казаки зашумели. Обидно им было слышать обвинения в предательстве. Стали спорить, кто да что вчера говорил. Еще немного – началась бы драка.
– Остыньте, панове! И ты, Тимош, не горячись, зачем напраслину наводить на своих товарищей. Силой крепость действительно не возьмешь, а вот хитростью – можно, – отозвался божий человек Добродумов.
Казаки от неожиданности все как один замолчали и уставились на него.
– А что, братья, верно говорит божий человек, к чему нам спорить, тут надо смекалкой, а не кулаками брать. Не зря его сотник Хмель держит за мудреца, – успокоил казаков Сыч. – Давай, Добродумов, говори, что ты там накумекал, послушаем его, хлопцы.
Казаки в ответ одобрительно закивали своими оселедцями.
– Думаю, что не стоит вам сейчас даже намеком открывать свои намерения идти на Сечь и поднимать народ на восстание. Так казаков точно перебьют поодиночке или в тюрьмы пересажают и там замордуют. А чтобы пана Богдана из острога вызволить, надо негласно обратиться за помощью к чигиринскому полковнику Станиславу Кричевскому. Известно, что под его присмотром находятся не только солдаты и реестровые казаки, но и городская тюрьма. Известно также и про их с Хмельницким добрые кумовские отношения. Я сам этому свидетель. Уверен, что пан Станислав не даст своему куму пропасть за просто так. Надо идти к нему, – речь Добродумова была достаточно убедительна, однако не все казаки до конца приняли его сторону, у многих были сомнения насчет польского полковника, хоть и кума Хмельницкого.
– Оно, конечно, было бы хорошо, если б пан Кричевский выпустил своего кума, но ведь он тоже лях, захочет ли он ослушаться приказа пана хорунжего? – ехидно спросил Богун, хитро поглядывая на Добродумова и закручивая за ухо длинный ус.
– На тот случай, если пан полковник начнет сомневаться, у меня есть слова заветные, услышав которые, Кричевский должен пойти нам навстречу, – улыбнувшись, загадочно ответил Илларион.

***
К Кричевскому отправились втроем: Добродумов, старший сын Хмельницкого Тимош и Кривонос. Полковник был уже на службе, поэтому гостям пришлось немного подождать. Через полчаса он вернулся в дом и принял Иллариона и его спутников.
– Здравствуйте, панове. Будь ласка, садитесь. Знаю, с каким вопросом пришли ко мне. Только что получил приказ от хорунжего Конецпольского, чтобы во вверенной мне тюрьме как следует охраняли заговорщика Богдана Зиновия Хмельницкого, – сообщил он.
Видно было, что полученное свыше распоряжение озадачило полковника.
– Ну и что намерен делать пан Кричевский, неужели выполнять приказ Конецпольского, заклятого врага Хмельницкого? – спросил напрямую у полковника Кривонос.
– Да нет, панове, у меня таких мыслей не было. Думаю, что и вы поэтому пришли. Давайте сядем и спокойно поговорим. Может, вы мне чего расскажете, а может, и я вам да Богдану еще сгожусь, – спокойно ответил Кричевский на выпад Кривоноса.
– Мы как раз за помощью к вам и пришли, пан полковник, – поспешил перейти на более миролюбивый тон Добродумов. – Ведь не может того быть, чтобы пропал ни за что наш атаман и брат ваш перед единым Богом нашим Иисусом Христом. Вот и крестник ваш пришел об отце просить. Но шановный пан и сам знает, что Хмельницкий никакой не заговорщик. Вспомните, как он предан королю, сколько крови пролил на поле брани ради короны и Речи Посполитой. Разве может такой человек предать? Что же касается приказа Конецпольского, про предательство пану хорунжему скорее всего Чаплинский, кровный враг Хмеля, в уши напел. Он и подговорил арестовать Хмельницкого, чтобы сжить того со свету. Уверен, что должно быть какое-то спасение, какой-то способ вызволить его из темницы.
– Помоги, хрещеный батько, освободить моего татка из неволи. Христом Богом прошу тебя, никого у нас на целом свете не осталось, – взмолился со слезами на глазах Тимош.
После этих слов у Кричевского защемило сердце, потеплело на душе, он успокоился и уже не смотрел на Кривоноса волком. Полковник вспомнил, как крестил совсем еще маленького Тимоша, вспомнил и клятву заменить хлопцу отца, ежели тот останется сиротой, которую давал перед Всевышним. И хотя его крестник был уже взрослым парубком, пан Станислав не мог оставить его в беде, не мог предать своего кума, не мог не сдержать своей клятвы перед Богом.
– Пожалуй, насчет Чаплинского ты прав, Ларион. Это его козни, никто, кроме него, не смог бы такую пакость удумать, – согласился с Добродумовым Кричевский. – Что же до освобождения кума Богдана, то не бойся, Тимоше, я помогу твоему отцу, потому что он мне как брат, а ты как сын. Я так думаю, нужно написать письмо от полка воеводе Потоцкому, что арест сотника Хмельницкого – это ошибка. Не было никакого предательства. Сотник, наоборот, выполнял приказ короля, собирал казацкое войско, чтобы подготовиться к войне с турками. Да и в тот злополучный вечер у него в доме был совет касательно того, когда лучше начать наступление, как по морю к врагу добраться, каким оружием чайки оснастить, каким провиантом запастись. И пусть казаки укажут, что готовы поручиться за своего пана сотника. Я же, пока не получу ответа от воеводы, отпущу Богдана под поручительство полка и свою ответственность. Так мы сможем и Хмеля из тюрьмы освободить, и на себя гнев воеводы не накликать.
– Спасибо тебе, батько! – Тимош кинулся на шею Кричевскому.
Тот обнял его, по-отечески похлопал по плечу и поцеловал в лоб.
– Зря, пан полковник, я сомневался в вашей порядочности. То, что вы сейчас придумали, очень умно и хитро, – поспешил извиниться Кривонос.
– Да, хитро придумано, ничего не скажешь. Только согласится ли писарь такую грамоту писать? Да и вашего, пан полковник, приказа против распоряжения хорунжего наверняка недостаточно будет. А что, если кто донесет Чаплинскому, а тот – Конецпольскому про нашу задумку? – продолжил разговор Добродумов.
Он прекрасно понимал, что совершить такой план по освобождению Хмельницкого гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд, и стоит опасаться утечки информации. Чем меньше людей знает о готовящемся побеге Богдана из Чигирина, тем больше шансов на успех.
– А вот про это я хотел бы с тобой, Ларион, отдельно поговорить. Ступай, Тимош, домой и не печалься, все с твоим батькой хорошо будет, я тебе при всех это обещаю. Кривонос тебя проводит, а то лихих людей сейчас немало, – Кричевский, улыбаясь, проводил крестника с казаком до порога, приказав Кривоносу как следует присмотреть за хлопцем.
К Иллариону он вернулся уже не в столь добром расположении духа и без улыбки. Плотно закрыв дверь, полковник подошел к столу и взял в руки распечатанный конверт.
– По правде говоря, все еще хуже, нежели вы себе представляете. Только тебе, Ларион, и могу рассказать, что на самом деле удумал Чаплинский. Вот посмотри, что тут написано: «Заговорщика Хмельницкого схватить и прилюдно отрубить голову на майдане Чигирина, чтобы и другим бандитам была наука». А подписано это предписание, выданное мне сегодня утром, лично хорунжим Александром Конецпольским, – Кричевский протянул бумагу Иллариону.
Тот прочитал письмо. Действительно, угроза для жизни будущего гетмана Украины была нешуточная, надо торопиться с его освобождением.
Между тем полковник продолжил:
– Вместе с письмом пану Потоцкому от полка нужно написать приказ об освобождении из-под стражи Хмельницкого. Но здесь одного моего слова будет недостаточно. Я так думаю, эти паскуды могут подослать к Богдану в тюрьму душегуба. А потому надобно подкупить стражников, чтобы, пока мы не вытащим кума из темницы, охраняли его как зеницу ока и никого к нему не подпускали. Да и писарю, Ларион, за труды праведные да за молчание нужно будет заплатить. Так что наш клад тут очень пригодится.
«Ты смотри, что в XVII веке, что в XXI, а нравы в Украине одни и те же: не подмажешь – не поедешь, – усмехнулся про себя Добродумов-Сергеев. – Без взятки ни сейчас, ни тогда обойтись не могли. На том стояли и стоять будем».

***
В то же самое время в корчме на окраине Чигирина, в дальнем углу за столом сидели трое: подстароста Чаплинский, его помощник Мисловский и какой-то служивый в форме тюремного стражника – и о чем-то тихо разговаривали. Под конец разговора один из панов протянул солдату какой-то сверток. Затем шляхтичи встали и, бросив на ходу «Так что, в ночь на воскресенье?», довольные вышли из корчмы.
Письмо Николаю Потоцкому и приказ об освобождении Хмельницкого подготовили к концу недели. Чтобы не вызывать лишнего подозрения, Кричевский решил вывести сотника из тюрьмы к воскресенью, когда стражи останется мало. Полковник пообещал, что отправит по квартирам почти всех солдат, тем же, которые останутся, было щедро заплачено, чтобы до поры до времени они никому не рассказывали об освобождении Богдана.
Ранним утром в субботу стражники, как всегда, заступили на службу. На этот раз их было всего трое: двое часовых, которые обычно стоят у входа, и привратник, у которого хранятся ключи от камер. Дождавшись, когда наступит ночь и один из часовых крепко уснет, а второй задремлет на своем посту, привратник потихоньку пробрался к камере, где находился злостный преступник и бунтарь Богдан Хмельницкий. Он приложил ухо к двери и замер – внутри было тихо, значит, преступник спит. Солдат бесшумно вставил в скважину ключ, повернул его несколько раз, отодвинул засов и осторожно открыл дверь. Пройдя несколько шагов, он достал из-за пояса крепкую веревку и, подойдя к лавке, на которой спал пленник, быстро накинул ему на шею удавку и изо всей силы затянул ее. Однако «шея» под петлей почему-то оказалась слишком мягкой. Стражник резко дернул за плечо человека, спавшего на лавке, и… увидел, что это просто мешок с соломой.
Сам же Богдан в это время был уже далеко от стен чигиринской тюрьмы. В сопровождении друзей-товарищей, божьего человека Добродумова, старшего сына Тимоша и нескольких десятков верных казаков он отправлялся в дорогу на Запорожье. Из города его вывезли на подводе, укрыв от посторонних глаз ковдрами и овечьими шкурами. С одной стороны, чтобы лишние глаза не видели, с другой – неделя пребывания в каземате не прошла бесследно, и полковник немного ослаб. За обозом бежали два огромных пса диковинной в этих местах породы. Покидая  Чигирин, Хмельницкий услышал, как в главном костеле громко звонят колокола.
– Хлопцы, а что это случилось в Чигирине, почему так громко звонят колокола в костеле? – спросил он из своей подводы, слегка приподняв ковдру.
– Свадьбу пан подстароста Чаплинский играет, венчается со своей Прекрасной Еленой. Все шляхетное панство пригласил в гости. Даже сам хорунжий Конецпольский приехал как посаженный батько молодой, – коротко ответил ехавший рядом верный советник Добродумов.
– Вот оно что. Эти паскуды уже небось и похоронили меня, со счетов совсем списали. Ну, ничего, я еще вернусь в Чигирин верхом на коне, посмотрим, на чьей стороне будет правда, Мотрона опять будет моей, – прорычал от злости и досады Богдан, с головой зарываясь в бараньи шкуры.

***
Через неделю обоз во главе с Богданом Хмельницким подошел к Запорожью. Однако, прибыв на место, казаки поняли, что на остров Хортицу им не попасть: беспредельное польское своеволие проникло даже сюда – в колыбель казацкой вольницы. На подходах к Сечи стоял польский гарнизон, мимо которого не пролетела бы и муха. И если бы сотник со своим немногочисленным отрядом приблизился к ним, ляхи бы с удовольствием захватили непокорного Хмельницкого, молва о котором уже докатилась до Запорожья, и передали в руки польских магнатов, получив за это хорошую награду. Богдан вынужден был остановиться лагерем недалеко от хутора Микитин Рог и собрал казаков на совет.
– Ну, что будем делать, батько? Одним нам не одолеть гарнизон, что же мы зря сюда шли? – взял слово Олекса Сыч.
 – Надо подмогу искать. Да и зима уже на носу, долго мы тут табором не простоим, – вторил ему Кривонос.
– Давай, атаман, ночью неожиданно налетим на ляхов, гляди, и положим их, сонных, да и на Сечь прорвемся, – предложил запальной Богун.
– Ишь ты какой ловкий! Мы что, злодеи какие, чтобы сонных людей, как кур, резать, хоть и ляхов. Не годится твое предложение, – шикнул на Богуна бывалый казак Сомко. – Батько, говори свое слово. Как нам быть?
– Как быть, хлопцы? Прав Олекса, долго нам тут одним не простоять, да и внезапное нападение не выход. Гарнизон мы все равно не одолеем, вон у них заставы какие, да и оружия поболе нашего будет, даже пушка есть. Я вот что предлагаю. Пока мы тут с десятком хлопцев будем наш лагерь укреплять, вы, панове, езжайте по всей Украине. Бросьте клич, что стоит на Запорожье сотник Хмель и ждет казаков, которым небезразлично горе народное, до своего войска. Наберем с ними силу и пойдем на ляхов. Ударим такой булавой им по темени, что мало не будет. А чтобы не сомневались, вы им скажите, что есть у меня грамота от самого короля Владислава на вольницу и привелеи всем, кто в мое войско служить поступит, – сказал Хмельницкий и достал из-за пазухи грамоту, скрепленную королевской печаткой.
– Добре, батько! – раздались крики казаков. – На такой клич со всей Украины обездоленный люд к нам присоединится!
На следующий же день половина казаков разъехалась во все стороны от Запорожья. И уже через неделю в Микитин Рог стали отовсюду стекаться силы. Не только казаки прибывали на службу к славному Богдану, были тут и простые селяне, которым жилось еще невыносимее, чем служивому люду. К Рождеству Христову в лагере собралось столько людей, что Хмельницкий решил: теперь можно и ляхов атаковать, чтобы пройти на Сечь.

Первая победа войска Хмельницкого

Пока Богдан ожидал подкрепления, Добродумов под видом странника обошел со своими собаками местечко и близлежащие хутора, а пару раз даже побывал вблизи гарнизона. Он внимательно слушал, что говорят местные мужики про польских вояк и реестровых казаков, про их командира. Прислушивался и к разговорам солдат, которые встречались ему то на рынке, то на улице Микитиного Рога.
Повстанцам противостояли королевские драгуны, которыми командовал полковник Гурский. Пан полковник был немолод и довольно ленив. Этот старый вояка давно уже не мечтал о боевых подвигах, поэтому и сидел под Запорожьем, надеясь, что ни татары, ни тем более турки туда не сунутся, а казаков опасными он не считал. Однако беда пришла как раз оттуда, откуда Гурский ее не ожидал. Он даже отправил депешу пану Потоцкому о том, что рядом с его гарнизоном околачивается бунтарь Хмель с казаками и мужиками, и попросил прислать помощь. Но воевода только посмеялся над трусостью полковника, который испугался каких-то голодранцев.
Не слишком рвался в бой за Речь Посполитую и реестровый казачий полк из Черкасс, который был направлен под командование Гурского. Казаки рассказывали друг другу о весточках, которые доходили к ним из родных мест, и эти новости о бесчинствах шляхетного панства не радовали. К тому же жадный полковник задолжал реестровым казакам жалование за последние несколько месяцев. Поэтому промеж собой они все чаще высказывали недовольство службой.
По возвращении в казачий стан все услышанное Добродумов подробно пересказывал Хмельницкому.
– Судя по разговорам, настроение в гарнизоне не боевое. Полковник спит и видит, как бы скорее удалиться в свой маеток под Дубно. Офицеры пьянствуют в шинке, пропивая реестровую казну, а казачки из-за этого сидят на каше и квасе, – поведал Илларион в один из вечеров на казацком совете.
– Я так думаю, что нельзя откладывать бой. Сейчас самое подходящее время, чтобы нанести удар по гарнизону, – высказал свое мнение Кривонос.
Видно было, что он уже засиделся, хочется ему свою силушку на дело направить.
– Так-то оно так, панове. Но кто знает, что у этих клятых ляхов на уме, их же вчетверо больше, чем нас. А может, нам все же не лезть на рожон и добраться до Сечи в обход гарнизона? Путь, правда, неблизкий, времени на него уйдет много. Но зато добрались бы мы все до товарищей живыми и уже оттуда, из Сечи, ударили бы по гарнизону, – предложил мудрый Сыч.
– Уважаю твои седины, брат Сыч, да разве ж мы злодеи, чтоб тайком к своим братьям пробираться? Не было такого, чтобы славные лыцари прятались от противника. На Сечь мы должны прийти как победители, со щитом! Не будет нам поддержки от товарищей наших, если мы с заднего двора с поджатым хвостом к ним пожалуем! – сказал как отрезал Богдан.
На том и порешили. Хмельницкий рассчитывал, что, если перебить добрую половину драгунов, реестровые казаки черкасского полка наверняка поддержат своих братьев по крови и вере. Риск, конечно, немалый, но ждать далее нельзя. А вдруг Потоцкий и правда пришлет помощь гарнизону? Тогда уже никакими речами мужиков на ляхов не поднимешь, а если и поднимешь, то полягут все как один.
Утром перед наступлением Богдан вышел к казакам с напутственной речью. Он понимал, что нужно поднять боевой дух своего войска. Пусть ляхов и поболе будет, нежели казаков под Микитиным Рогом, но правда в этом бою на стороне украинцев, а значит, и сила тоже будет за ними.
– На правое дело идем мы, братцы, к товарищам своим, чтоб вместе святую землю нашу от врага освобождать. Окопались клятые ляхи уже под самой Сечью Запорожской, не дают казакам вольного воздуха глотнуть! Видно, не зря они здесь лагерем стали – боятся казацкой силы, боятся, что сила эта окрепнет и ударит со всего размаху по Речи Посполитой, свернет ей шею, скинет ярмо, надетое на народ наш! Вот и славно, пусть боятся! Пусть дрожат их собачьи души, не будет им пощады ни сегодня в бою, ни завтра! Долго мы их терпели, но и нашему терпению пришел конец. За свободу! За веру православную!
Казаки одобрительно загудели: «Веди нас на ляхов, батько!» – и Хмельницкий повел свое немногочисленное, еще плохо обученное войско в бой.
Расчет оказался верным. Под грохот барабанов воинство Хмельницкого неистово ринулось на ляхов. Драгуны опешили от такого натиска. Не прошло и часа с начала битвы, как более трех десятков поляков были изрублены, исколоты, застрелены, забиты на смерть. А казаков, казалось, смерть обходила стороной. Не брала их ни пуля, ни пика, ни сабля. Увидев, что сила не на их стороне, полковник Гурский приказал бросить в бой реестровых казаков. Однако те и не думали подчиниться, наоборот, услышав призывы «За Русь! За веру православную!», выступили в поддержку казаков с флангов.
Бросив остатки гарнизона, пан Гурский и его приближенные развернули коней и, спасаясь, что есть мочи поскакали в сторону Крылова. Воины Хмельницкого радостно братались с реестровыми казаками.
Окровавленные польские штандарты и хоругви бросили к ногам своего атамана:
– Принимай, батько, первые трофеи!
Через два дня Богдан Хмельницкий, значительно пополнив свое войско за счет черкасского реестрового полка, как победитель вошел на Хортицу. Запорожские казаки встретили его криками «Слава Богдану!». Давно уже на Сечи не видели героя, который бы прибыл сюда со своим войском и славной добычей.
По сердцу пришлась им удаль Хмельницкого и его воинская мудрость, поэтому собрались запорожцы на майдане  послушать, зачем вчерашний сотник пожаловал к ним.
Победитель гордо поднялся на высокий помост посреди майдана, со всех сторон окруженный казаками. Вместе с ним стояли его старший сын Тимош и какой-то странный человек, не похожий ни на казака, ни на купца, ни на крестьянина. Рядом с ним все время крутились два большущих пса с огромными мордами. Вот и сейчас они, как верные охранники, сели у помоста, внимательно поглядывая по сторонам. Богдан снял шапку и поклонился в пояс на все четыре стороны, перекрестившись при этом на купола казацкой церкви.
– Здравствуйте, шановное вольное казацтво! Бью вашему славному товариществу челом до самой земли от себя, братьев своих и умирающей неньки-Украины, которая бьется как горлица, попавшая в сети, – начал свою речь Хмельницкий. – Вот такими же страшными тугими сетями опутало нашу Батькивщину шляхетное польское панство, что уже ни дышать, ни жить свободно на Украине нельзя не то что простому народу, но и славным лыцарям, служившим верой и правдой польскому королю. Вы, может, сидите здесь, на Запорожье, и не знаете, какие преступления творят ляхи на нашей земле. Так вот я пришел сюда, чтобы рассказать вам об этом.
Сдается мне, братья, что Бог совсем отвернулся от нас. За какие такие грехи на нас посланы все эти испытания, не могу и ведать, да только такого горя, как сейчас, и не было никогда. Славные казаки уже и не казаки вовсе – раскассировали их урядники, превратили в панских рабов, имения отдали арендарям, а имущество пограбили. Жен и дочерей наших потянули за косы на потеху панам, а братьев и сыновей истязают до смерти. Православные храмы за долги отдали жидам в аренду, и теперь без их воли в церквах и обедню не служат.
Возмущенный гул пошел среди казаков, послышались крики «Да как же дошло до такого?!», «Что же вы сами это допустили?».
– Каюсь, братья, долго и я верил в справедливость короля Владислава, которому присягал на верность и за которого не раз стоял насмерть в бою. Сам ездил к нему в Варшаву, чтобы добиться справедливости. Но оказался он куклой бесправной перед сеймом и шляхтой, – при этих словах Хмельницкий тяжело сглотнул и опустил глаза.
Казалось, на них навернулись слезы. Видно было, как тяжело ему вспоминать свою личную обиду и то, что его, знатного казака, даже слушать не стали, посмеявшись над его горем. Вспомнил и про Мотрону – больно защемило сердце у сотника.
Но он тут же отогнал смурные думы и, сжав кулаки, продолжил:
– Нет правды на Украине и искать ее у панов нечего. С саблей в руках надо эту правду добывать! Пока я стоял под Сечью, мое войско пополнилось втрое. Со всех окраин нашей несчастной Отчизны стекался униженный люд, услышав про то, что иду я на Запорожье. Еще одно пополнение поступило оттуда, откуда не ждали, – во время боя под Микитиным Рогом реестровые казаки перешли на нашу сторону. И не потому, что у нас было больше оружия или войска. А потому, что на нашей стороне правда! Вот и говорю я вам, панове-братья, пора нам собрать всю силу казацкую в один могучий кулак и ударить по врагу что есть мочи! За свободу народную, за веру православную!
– Правильно сказал Хмельницкий! Хватит терпеть издевательства клятых ляхов! Пора уже навести порядок на родной земле и вывести эту нечисть поганую, вытравить, как крыс! – раздавались отовсюду крики казаков.
– Есть у меня для вас еще одна новость – привилеи от короля Владислава, – Богдан вытащил из-за пазухи пергаментный свиток с сургучной печатью. – Пусть монарх и не имеет силы, но этим документом передал нам в руки права на волю, землю и веру, добытые в честном бою! Так что ни один собачий суд не сможет потом забрать у казака его вольницу!
– Вот это дело! С такой бумагой можно и в поход против клятых ляхов выступать! А-ха-ха! Сам король нам в руки оружие против своих шляхтичей дал! – эта новость развеселила казаков и придала им решимости.
– А что, хлопцы, соберем силы да ударим по ляхам! А Хмельницкого надо всем войском гетманом поставим! – предложил кто-то из казаков, и стали запорожцы кричать Богдана гетманом.
До позднего вечера праздновали казаки победу своего нового атамана. Хмельницкий выставил хлопцам бочку доброго вина да бочку горилки из захваченного у поляков провианта. Во всех корчмах были слышны крики «Будьмо!» да заздравные речи в честь батьки Хмеля.
Сам же новый гетман держал совет со своими ближайшими соратниками. По правую руку от него сидел сын Тимош, по левую – Илларион Добродумов. Довольные исходом битвы и казацкой рады, товарищи раскурили свои люльки и принялись обсуждать подробности сражения: кто как на ляхов шел, скольких зарубил и в плен взял. Не курил из них только Добродумов, и не потому, что божий человек или еще сказывалась на паломнике давняя хворь. Просто Сергеев никогда не имел такой привычки и не собирался ее заводить.
– Твой расчет, Ларион, оказался верным. Правильно ты прикинул, что без заверения в привилеях, без воли и земли, казаки могут и не поддержать нас, – еле слышно проговорил Богдан своему советчику в самое ухо и уже громко для всех продолжил: – Но хватит ли нам сил, братья, одним выступить против Речи Посполитой? На этот раз мы легко одержали победу над гарнизоном ляхов. Но так не всегда будет. Трудно пешим казакам воевать против драгун. Конники нужны, а быстро их не собрать.
– Точно, батько, где же сейчас удалых казаков найти? – подхватил разговор Иван Золотаренко. –Сколько наших товарищей полегло в битвах с ляхами да басурманами, сколько воинов не народилось на нашей измученной Украине... А половина тех, кто пришли, хоть и отважные хлопцы, да только в бою еще ни разу не были. С таким войском на ляхов не пойдешь.
– Может, есть у тебя, гетман, думка какая про союзников? Расскажи нам, давай потолкуем, – предложил Богун.
Ларион уже заметил, что тот люто ненавидел поляков и готов был хоть с чертом союз заключить, лишь бы прогнать их с родной земли. Богун, так же как Хмельницкий да, пожалуй, и большинство их соратников, потерял из-за ляхов все: и дом, и семью, и богатство. Поэтому в разговорах с Богданом Добродумов исподволь внушал ему мысль, что именно таких, как Богун, надобно приблизить к себе. Мол, им уже терять нечего, поэтому и пойдут они за своим гетманом до конца.
– Думки есть кой-какие, и здесь нам опять пригодятся грамоты короля Владислава, – хитро, как заговорщик, подмигнул своим соратникам Богдан и покосился на Добродумова. – Если помните, панове, то король нам в тех грамотах не просто так привилеи обещал, а за то, что мы соберем войско против крымского хана. Вот как раз в Крыму нам и надо искать поддержки. Кто может стать более надежным союзником в борьбе против вчерашнего друга, нежели лютый враг твоего вчерашнего друга? Опасаясь нападения Речи Посполитой, крымский хан скорее окажет поддержку нам, нежели останется в стороне от нашей борьбы с Варшавой. Нужно ехать к Ислам-Гирею и, показав листы от Владислава, договариваться с ним о военном союзе.
После этих слов Богдана в комнате на некоторое время повисла тишина. Видно было, что полковники и старшины никак не ожидали от своего атамана подобного решения. Потом они стали перешептываться, наконец, Олекса Сыч решил высказать мнение за всех.
– Хитрый план, батько. Да только нам, славным казакам, которые против этих басурман столько лет бились, бок о бок с ними воевать как-то не пристало. Может, все же найдем себе иного союзника, нашей веры, православной? – почти сквозь зубы процедил старый казак.
– Бог с вами, братья! Да разве ж я басурманин какой, чтобы вас от веры православной отворачивать, – тихим, вкрадчивым голосом начал свою речь Хмельницкий.
С каждым словом его голос звучал все громче и отчетливее. Глаза все больше пылали огнем, а рука все крепче сжимала клинок, заткнутый за пояс. Казаки сидели как завороженные.
 – Я за веру православную готов биться до последней капли крови! Да только вряд ли братья по вере на нашей стороне воевать станут. Не до нас им теперь. А с татарвой мы союзниками на века не будем. Нам сейчас надо мощную рать собрать, чтобы одним махом, как кулаком, по ляхам ударить. Показать им нашу казацкую силу. А потом эта силушка, словно снежный ком, начнет расти.
Но сперва надо снова по Украине гонцов послать, чтобы рассказали, как мы нынче под Микитиным Рогом гарнизон ляхов изничтожили. Да не забыли вспомнить, что реестровые казаки на нашу сторону перешли. Вот тогда поверит в нас народ, почувствует, что есть у него защитник, и сам к нам придет. И помяните мои слова, станет наша сила такой могучей, что никакие ляхи ее уже не остановят, даже если прежние союзники перестанут нас поддерживать. Потому как нет на свете ничего сильнее гнева сыновей, отцов и мужей, у которых хотят отобрать родную мать, детей, семью! Нет на свете ничего сильнее гнева народного, у которого хотят отобрать любимую Отчизну и веру христианскую!
Когда Богдан Зиновий Хмельницкий, новоизбранный гетман Сечи Запорожской, закончил свою речь, казаки одобрительно закивали головами: «Правду говорит Хмель! Мудрое решение! Ох, хлопцы, дадим ляхам под зад! Да и татарва с нами пойдет, чтобы свои головы под булаву казацкую не подставлять! А мы потом и ее в дурнях оставим, а-ха-ха!» Под веселые разговоры довольные казаки разошлись на ночлег.

***
В пустой комнате остались только Хмельницкий и его советник Добродумов. В ногах у Иллариона спокойно лежали два пса. Алабаи заметно подросли и стали настолько привычными в казацкому быту, что уже не привлекали к себе особого внимания. Впрочем, прибывший из Чигирина казак рассказал Иллариону, что видел похожих собак у одного человека, который недавно появился в окружении пана Чаплинского: «Точь-в-точь такие же, как у вас. Помощник пана подстаросты с ними, как с детьми малыми, носится. Кормит их чуть ли не из панского ковша, моет и шерсть гребнем чешет, вот умора! А сам помощник к молодой пани Елене приставлен. И чудной такой, все какие-то колесики крутит, вроде как часовщик. Не поймешь…» Рассказ этот крепко засел в голове Добродумова. Неспроста, видать, этот помощничек объявился.
– Ну, что скажешь, Ларион, станут казаки противиться союзу с Ислам-Гиреем? – прервал его мысли Хмельницкий. – Может, не стоило их сразу посвящать в наши планы? Пусть бы потом узнали, после того как мы с ханом договоримся. Как бы не разозлить хлопцев…
– Думаю, что ты правильно сделал, батько. Лучше обо всем сразу своим товарищам рассказать, поделиться с ними по-братски. Ведь они тебе доверяют и верят в тебя, особенно после первой победы, – Добродумов постарался приободрить своего гетмана. И видно было, что Богдану понравились его слова. – Сейчас время подумать, кто к хану поедет, ведь разговор предстоит очень серьезный и важный, случайному человеку его не доверишь.
– Ехать к Исламу мне нужно, есть среди его ближайшей свиты один человечек, которого я хорошо знаю. Еще когда в турецком плену был, он помог мне на свободу выйти. Через него и надо к хану подбираться. Просто так, хоть и с королевскими грамотами, Гирей меня не примет, – промолвил Богдан и задумался, очевидно вспоминая, как, будучи молодым казаком, попал в неволю и два года прослужил у одного из старшин султанского флота. Видно было, что ему есть что вспомнить. – Думаю взять с собой Тимоша да пару сотников с казаками. Хан знает руку Владислава, и его почерк в грамотах не спутает. Увидев, что король польский хочет направить казаков против Крымского ханства, Гирей пойдет на союз с нами. Понимаю, что Ислам тоже выдвинет условия. Ему понадобятся гарантии, что я не предам его нукеров. Поэтому будем соглашаться на требования хана, но до разумного предела. Дня через два выступлю на Бахчисарай. Тебя же, Ларион, хочу здесь, на Сечи, оставить. Мне тут надежный тыл нужен. Казаки больно горячие, как бы не наломали дров без меня. И кроме того, есть у меня к тебе особое поручение.
После этих слов Богдан тяжело поднялся с места, прошел в дальний угол комнаты и вынул из сундука какую-то коробочку. Присев рядом с Добродумовым, он положил ему руку на плечо и тихо, одними губами, произнес так, что если бы даже кто-то стоял рядом, то ничего бы не услышал:
– Пока я в Крыму буду, съезди-ка ты в Чигирин. На тебя, божьего человека, никто и не подумает, что ты из мятежников будешь. Посмотри, как там Мотрона, жива ли, голубонька. Боюсь я, что этот падлюка Чаплинский изведет ее, взяв силой в жены. Казаки, прибывшие из Чигирина, рассказывали, что подстароста ее одну никуда не отпускает. Приставил к ней какого-то надсмотрщика с собаками наподобие твоих. Даже в храм православный она уже не выходит, а в костел идет только с охраной. Как бы не извелась она в неволе, не дождавшись меня и своего освобождения. Так вот, возле костела и подкараулишь ее, передашь ей вот это кольцо. Она его обязательно узнает, это кольцо моей покойной жены Ганны. А на словах передашь, чтобы ждала меня. Я скоро приеду за ней.
– Сделаю все, как наказал, батько, – кротко ответил Ларион.
Он и сам был рад, что Хмельницкий посылает его в Чигирин. Но Добродумова больше беспокоила не судьба Мотроны, а ее невесть откуда взявшийся охранник с собаками. Он прекрасно понимал, что такой человек не мог просто так появиться рядом с Чаплинским. У него в голове родилась идея насчет того, как проверить этого «часовщика», и он был очень рад, что представилась возможность ее осуществить.

***
В Чигирин Добродумов добрался только к февралю. По дороге он встретил немало народу, обсуждавшего готовящийся бунт против поляков. Некоторые казаки в шинках не только говорили об этом, но и направлялись на Сечь, чтобы присоединиться к запорожцам и новому гетману Хмельницкому. Чувствовалось, что люди поверили в возможность избавиться от гнета Речи Посполитой и готовы ринуться в бой.
По прибытии в Чигирин Илларион остановился на постоялом дворе при православной церкви. Он решил, что не стоит появляться у знакомых казаков, а тем более у полковника Кричевского. Чем меньше людей знает, что Добродумов в городе, тем лучше. На постоялом дворе останавливались такие же пришлые странники, как и он: сегодня – здесь, а завтра – далече. Затеряться среди них было легче.
Первым делом Добродумов узнал, в какой костел ходит на службу Мотрона. Правда, здесь все называли ее пани Гелена – такое имя дали ей при венчании с Чаплинским. Как рассказали прихожане, жена подстаросты почти каждый день ходила молиться в костел, который стоял на главном майдане города. Она практически не появлялась на людях одна, повсюду ее действительно сопровождал странный человек с двумя собаками. Когда же пан Чаплинский уезжал в Варшаву, он приставлял к своей молодой жене нескольких стражников.
На следующий же день Добродумов отправился на службу. Своих собак он оставил на постоялом дворе, чтобы не привлекать лишнего внимания. Илларион не стал заходить в костел сразу. Покрутился возле храма, посмотрел, где в случае чего можно схорониться. В костеле он пристроился в дальнем углу возле исповедальни.
Гелена появилась к концу службы, причем одна. «Наверное, охранник с собаками пришел, а животных и в эти времена не пускали в храм Божий», – подумал Добродумов. Чаплинская села на крайнюю лавку, отдельно от всех, скрестила руки на груди, закрыла глаза и стала что-то шептать. Илларион тихонько приблизился к ней, присел рядом и произнес одними губами: «А раньше пани в другой храм ходила молиться». От неожиданности Гелена вздрогнула, потом медленно повернула голову и, узнав Лариона, тихо ойкнула. Побледнев, она прикрыла рот рукой, как будто боялась сказать что-то лишнее.
– Откуда вы здесь? Что с паном Богданом, жив ли он? – наконец дрожащим голосом произнесла Гелена.
–А разве пани не слышали, что пана Хмельницкого запорожские казаки избрали своим гетманом? Он сейчас на Сечи собирает войско, чтобы скинуть польскую власть в Украине. Об этом нынче все говорят. Вот, пан Богдан просил передать вам это колечко.
Добродумов постарался незаметно вложить в ее руку небольшой сверток. Чаплинская развернула его и, увидев кольцо, надела на палец, смахнув при этом слезинку с ресниц.
– Да, я узнала это кольцо. Оно принадлежало его жене Ганне. Но я действительно ничего не знаю о восстании. С того времени как Чаплинский увез меня из Суботова, я слышала только, что Богдана засадили в темницу как заговорщика. Пан Данило говорил, что Хмельницкому уже не выбраться из тюрьмы, поэтому у меня нет иного выбора, как стать его женой. Так, значит, он обманом заставил меня идти за него? Что же мне теперь делать? Богдан не простит мне этого. Да и нельзя Бога гневить, я ведь теперь венчанная жена пана Данилы, – говоря это, Гелена заплакала.
Вот только Добродумову показалось, что в ее словах было не раскаяние в случившемся, а скорее страх перед возвращением бывшего возлюбленного. Но ему почему-то все равно стало жалко эту красивую молодую женщину. Даже сейчас она выглядела как богиня.
Он попытался успокоить Гелену и уже более ласковым голосом произнес:
– Не бойтесь, пан Богдан любит вас и непременно вернется в Чигирин. Вам нечего опасаться.
Увидев, что Гелена немного успокоилась, Добродумов решил расспросить ее о «собачнике», но, чтобы усыпить бдительность красавицы, сначала польстил ей:
– Вы такая красивая пани, а охраняют вас так, что я с трудом подобрался. Разве можно такую царицу держать в неволе? Красота должна на свободе, как цветок, цвести.
Услышав столько комплиментов в свой адрес, молодая женщина покраснела, о слезах и думать забыла, даже наоборот, кокетливо улыбнулась Лариону.
– Скажите, а что это за человек с собаками за вами ходит? Не похож он ни на солдата, ни на казака, ни на шляхтича. Глаза так и зыркают по сторонам, злющие такие. Где его пан Чаплинский только нашел? Не обижает ли он вас? – осторожно спросил он.
– Да, согласна, это странный человек. Появился из ниоткуда, говорит загадками, но Чаплинский ему доверяет как никому. Поэтому и ко мне приставил. Зовут его Ян Мисловский, похоже, что из шляхтечей, но он или ведун, или безумец. Да и с собаками своими не расстается, говорит, что они ему жизнь спасут. Он числится часовых дел мастером, – рассказала Гелена.
При этом в ее голосе не было ни раздражения, ни злости к загадочному помощнику подстаросты. Наоборот, Иллариону показалось, что ей нравится такое пристальное внимание к своей особе.
– А не страшно ли вам, пани, рядом с таким странным человеком быть? Если он безумец, не дай бог, еще выкинет какую штуку. Может, мне вас выкрасть у Чаплинского и спрятать, пока пан Богдан не вернется, а потом передать ему в целости и сохранности?
Услышав это, Гелена испуганно отшатнулась.
– Нет, нет! Нельзя мне сейчас от Чаплинского убегать! Разозлится он и начнет лютовать. Лучше уж тут Хмельницкого подожду. Будь что будет, двум смертям не бывать, – прошептала она. –Вот что, Илларион, приходите завтра снова в костел. Я для пана Хмельницкого тоже передам одну вещицу. А теперь мне пора идти.
Гелена поднялась со скамейки и быстро вышла из костела. Добродумов так и не понял, была ли она рада узнать о том, что Богдан спасся и готов вернуться за ней, или, наоборот, напугана этим обстоятельством. Отложив анализ чувств пани Чаплинской до завтра, Илларион решил незаметно проследить за ней и ее спутником и выскользнул из храма на чигиринский мороз. У костела он нос к носу столкнулся с Кричевским и от неожиданности чуть было не угодил в сугроб.

***
– Илларион! Вот так встреча! Как это ты в Чигирине оказался? Ты же вроде вместе с кумом ушел… – полковник осекся на полуслове.
Видно было, что он совершенно не ожидал увидеть Добродумова. Крепко схватив паломника за руку, Кричевский потащил его в сторону.
– Пойдем отсюда, чтобы нас никто не услышал. Теперь шпионы на каждом углу. А еще лучше пошли ко мне домой, там спокойно и поговорим. Я ж вам не враг, ты сам это хорошо знаешь. Да и Юрко будет тебе рад.
Добродумову ничего не оставалось, кроме как последовать за Кричевским. Вырываться и бежать от него не имело смысла. Стоит полковнику только крикнуть, и бродягу в два счета схватят солдаты, которых на улицах Чигирина было немало. Жаль, конечно, что не удалось сохранить инкогнито. Ведь Кричевский хоть и кум Хмельницкому, хоть и спас Богдана от верной смерти в темнице, но все же он офицер вражеского войска.
Однако и встреча с сыном Богдана была бы сейчас не лишней. Наверняка Хмельницкому захочется узнать не только о том, как поживает Мотрона, но и какие новости у Юрка. Кроме того, если отношение Кричевского к куму осталось таким же доброжелательным, от него можно будет узнать, что собирается предпринять гетман Потоцкий против бунтовщиков.
Дом полковника находился недалеко от постоялого двора, где остановился Добродумов. Так что в случае засады – а он не отбрасывал и такой вариант – можно будет быстро скрыться. Однако с каждой минутой в нем крепла уверенность, что здесь ему опасность не угрожает. Полковник вспоминал их знакомство под Чернобылем и как вытащил Лариона буквально с того света.
– А ты неплохо выглядишь, Ларион. Как вспомню, что год назад ты чуть не умер на моих руках, аж не верится. А как ты в Киеве разыскал клад. Вот это был фокус, а-ха-ха! Слушай, брат, а может, ну ее, эту войну, к черту лысому, лучше мы еще пару кладов найдем и будем жить не тужить, а-ха-ха! Что думаешь об этом, дружище?!
Непонятно было, то ли Кричевский действительно рад старому приятелю, то ли изображает непринужденную беседу для проходивших мимо них шляхтичей.
Однако, когда они зашли в дом, беззаботная улыбка тут же сошла с его лица. Он проводил Добродумова в свои покои, распорядился накрыть им стол и велел позвать младшего сына Хмельницкого. Время уже действительно подошло к обеду, и подкрепиться не помешало бы. Прибежал Юрко и, увидев Лариона, бросился к нему, обнял как родного и забросал вопросами об отце. Успокоив парня, что с отцом все в порядке, Добродумов, Юрко и хозяин дома приступили к трапезе. Полковник продолжил разговор уже вполне серьезно, без шуток и смеха.
– Очень рискованное решение отправить тебя сюда. Это хорошо, что ты меня встретил, а не шпиков Чаплинского. Что ты вообще делал в костеле? – с удивлением спросил полковник.
– Мне необходимо было встретиться с одной особой, – коротко ответил Добродумов.
Ему вовсе не хотелось полностью раскрывать карты. Однако по ухмылке Кричевского он понял, что полковник догадался, с кем встречался Добродумов.
– Особа, говоришь… Я тоже эту особу встретил, не при детях будь сказано. Не будем сейчас об этом. Я слышал, что запорожцы Богдана гетманом поставили и хотят Украину освободить от Речи Посполитой? – говоря это, Кричевский не сводил с Добродумова глаз.
Лариону не хотелось рассказывать полковнику о планах Хмельницкого, но ответить на этот вопрос ему все же пришлось.
– Да, пан полковник. Богдан затеял большое дело. Подробности мне неизвестны, но мириться с оскорблениями, которые ему и народу нашему наносят, он больше не намерен, – сказал Добродумов, стараясь взвешивать каждое слово.
– Вот, значит, как… Ты знаешь, Ларион, что я люблю Хмеля как родного брата. Иначе не стал бы я спасать ему жизнь и освобождать из темницы. Не хочется, чтобы встретились мы на поле брани и пришлось бы мне оголять саблю против него. Не по-божески это, – нахмурившись, с горечью в голосе произнес Кричевский и погладил Юрка по чернявой голове. – Поэтому завтра на приеме буду просить Потоцкого, чтобы послал меня переговорщиком на Запорожье. Надеюсь, что мои слова смогут повлиять на решение Богдана и он примирится со шляхтой. Война, какой бы она ни была, всегда горе для простого люда. Да вот и Юрка к отцу переправлю. Парень совсем истосковался.
– Что Юрко поедет к отцу – это хорошо. Богдан и сам по нему заскучал, – улыбаясь, ответил Добродумов, хотя про себя отметил, что, отправляя его в Чигирин, Хмельницкий и не вспомнил о младшем сыне.
В то же время он понимал, что своими добрыми намерениями Кричевский может нарушить все планы повстанцев. И вот этого нельзя было допустить ни в коем случае.
– А что, сам коронный гетман сейчас здесь, в Чигирине, находится? – поинтересовался он.
– Да, утром как раз собирает всех полковников и воевод, чтобы решить, как быть с бунтовщиками. Говорят, что Николай Потоцкий только что получил письмо от Владислава и поэтому намерен принять решение. Но боюсь, речь пойдет не о мире, – сокрушенно произнес Кричевский.
И тут Добродумову пришла в голову идея: а что, если напроситься к полковнику в качестве сопровождающего на этот совет? Тогда он наверняка услышал бы такие подробности, которые, может, и сам Кричевский ни ему, ни Богдану не скажет. Вот только как уговорить пана полковника на этот шаг?
– Слушай, брат, возьми меня к Потоцкому на совет. Когда станешь говорить, что намерен ехать переговорщиком к Хмельницкому, то меня предъявишь, скажешь, что со мной тебя точно к Богдану пропустят. Я как пропуск к казакам буду, а то ведь они сейчас могут и не посмотреть, что ты полковник его величества, еще казнят, не дай бог. С таким ключом к замку запорожскому гетман, может, и отправит тебя посланником. Да и Юрко будет залогом того, что к Богдану тебя все же допустят, – предложил Добродумов, понимая, что это может и не понравиться Кричевскому.
Однако полковник, наоборот, встрепенулся. Было видно, что такой вариант его устраивает.
– А что, это мысль! Вот голова ты, Добродумов, пойдешь завтра со мной на совет. Не зря же ты куму моему и мне приносишь удачу. Вот не просто так я встретил тебя сегодня у костела! То Божья рука тебя ко мне привела! – воодушевясь, продолжил Кричевский.
Настроение его явно улучшилось. «Нечего тебе по углам тыняться», – сказал он и тут же уговорил Добродумова перебраться в его дом. Вечером Илларион, взяв с собой Юрка, пришел на постоялый двор, расплатился с хозяином и забрал своих алабаев. Младший Хмельницкий был рад собакам, пожалуй, больше, чем появлению Добродумова или  вестям об  отце. Интересно, что и животные тоже обрадовались хлопцу, особенно Волчок. Заприметив Юрка, алабай завилял хвостом, а когда мальчик подошел к нему, громко залаял, встал на задние лапы, положив передние ему на грудь, и принялся лизать лицо ребенка, как будто целуя его.
– Не забыл меня, Волчок! Помнишь, чему я учил тебя, – приговаривал Юрко, обнимая собаку.
Другой пес, Хват, тоже приветливо вилял хвостом, хотя свои эмоции особенно не проявлял. Но уже через несколько минут оба алабая радостно резвились во дворе, выполняя команды Юрка.
Ложась спать после вечерней молитвы, Илларион подумал, что завтра ему предстоит очень непростой и, возможно, один из самых важных дней в его миссии. Но он даже не догадывался, какое испытание приготовила ему судьба.

***
Поскольку совет у Потоцкого был назначен на обеденное время, у Добродумова была возможность утром незаметно для Кричевского сходить в костел. Илларион решил дождаться Гелену у храма, чтобы хорошенько рассмотреть сопровождающего ее «часовщика».
Однако на этот раз пани Чаплинская пришла на молитву одна. Это немного удивило Добродумова, но он решил, что так будет даже лучше. Прошмыгнув за Геленой в храм, Илларион, как и накануне, присел рядышком с ней и, перекрестившись для порядка, чтобы на него не обращали внимания, начал разговор.
– Добрый день, вельмошановная пани Гелена. Рад видеть вас сегодня без охраны. Неужели «часовщик» ослушался приказа своего пана и оставил вас без присмотра? – стараясь не вызывать подозрения в излишнем внимании к загадочному Мисловскому, спросил Добродумов.
– Мне удалось выбраться из дому незамеченной. Не хотелось, чтобы нас вместе кто-то увидел, – это опасно. А Мисловскому сейчас не до меня. Вчера вернулся пан Чаплинский, и они вместе закрылись в кабинете, чтобы обсудить вопросы, с которыми пойдут на совет к гетману Потоцкому. Я слышала за завтраком некоторые их слова… Чаплинский говорил, что надо собирать карательные отряды и отправлять их на Запорожье, чтобы уничтожить бунтовщиков и Хмельницкого, – при этих словах у Гелены опять задрожал голос, и казалось, она сейчас заплачет.
Вот это новость! Конечно, Добродумов мог предположить, что подстароста не успокоится, пока не сгубит Богдана. Следовало срочно что-то предпринять, нельзя было допустить, чтобы эти карательные отряды добрались до Сечи. Он должен обязательно попасть на совет к Потоцкому, а перед этим внушить Кричевскому, что тот прав: переговоры с Хмельницким могут иметь успех. Самого же Богдана по возвращении на Запорожье следует настроить так, чтоб он быстрее готовил восстание и не шел ни на какие уговоры о перемирии с Речью Посполитой. И еще Добродумов понял, что ему кровь из носу надо добраться до этого загадочного «часовщика» Мисловского. А путь к нему лежал только через Гелену.
– Возьмите это, – тихим голосом вернула она Добродумова из глубоких раздумий.
Чаплинская быстро вложила в руку Иллариона небольшой сверток.
– Здесь иконка Божией Матери из Суботова. Когда я покидала хутор… Когда меня вынудили покинуть его, я взяла икону с собой как оберег. Долгими ночами я на коленях со слезами молила у этого святого образа, чтобы он оберегал Богдана, хранил от лихих людей и нечистой силы. Даже когда мне запретили ходить в православную церковь и перекрестили в католичку, этот образ всегда был вместе со мной. Он намолен моими слезами и поэтому должен быть рядом с Хмельницким. Я знаю, что Матерь Божия сбережет его.
Чаплинская все же расплакалась, достала шелковый платочек и стала аккуратно вытирать слезинки с глаз. Илларион понял, что сейчас самый подходящий момент, чтобы расположить к себе Прекрасную Елену и, стараясь включить все свое обаяние, принялся утешать ее:
– Пани Гелена, я вижу, что вы добрая и порядочная женщина. Я вижу, что вы не забыли Богдана и то добро, которое он сделал для вас. Вы не забыли, как он взял вас в свой дом, когда вы остались сиротою, как заботился о вас. Да и сейчас он думает только о вас. Никто другой ему не нужен, он любит вас всем сердцем и готов сделать ради вас невозможное. Но я знаю, что над вами нависла смертельная угроза. Рядом с вами ходит злодей, который хочет убить вас.
Гелена вздрогнула и встревожено посмотрела на Добродумова. По ее взгляду было заметно, что она верит ему и напугана. Именно такая реакция и была нужна Иллариону.
– У меня есть чудотворная молитва на грамоте, которую мне вручил сам патриарх Паисий во время моего паломничества в Иерусалим, – продолжил он. – Хотя пани и была крещена в католической церкви, Господь у нас один. И я вижу, что православную веру вы не предавали. Мне будет спокойнее, если я прочитаю эту молитву для вас. После этого ни один плохой человек не сможет причинить вам зла. Я уже проверял эту молитву на самом Хмельницком. Поэтому он и из темницы выбрался, оттого его и пуля не берет, и сабля не рубит, и стрела не попадает.
– Да, я слышала, что есть у вас какой-то заговор. А как же так устроить, Ларион, чтобы вы и мне эту молитву прочитали? Я не смогу сюда завтра  прийти. Чаплинский заподозрит неладное, и тогда нам несдобровать, – тайком перекрестившись по-христиански, прошептала Гелена.
– Надо устроить так, чтобы сегодня ночью, когда все домашние уснут, я смог к вам пробраться. Перед православной иконой мы сможем вместе почитать чудодейственную молитву. И тогда ваша жизнь, прекрасная пани, будет вне опасности. Решайтесь, – как можно убедительнее произнес Добродумов и крепко сжал руку Чаплинской.
Она была холодна как лед. Илларион осторожно приблизил ее к своим губам и нежно поцеловал, стараясь согреть тонкие пальцы.
– Хорошо, я сделаю так, чтобы сегодня ночью вы пришли ко мне, – почти не шевеля губами, прошептала Гелена.
При этом она и не собиралась убирать свою руку от губ Добродумова. Даже наоборот, слегка погладила его по небритой шершавой щеке в знак своего расположения.
– Приходите около полуночи к черному входу в дом Чаплинского, я выйду к вам. А сейчас мне уже пора идти.
Гелена освободила свою руку, поднялась и тихо вышла из костела. Илларион еще несколько минут сидел без движения. Он обдумывал, как же добраться до Мисловского, чтобы вывести его на чистую воду. Теперь Добродумов почти не сомневался, что этот загадочный «часовщик» появился рядом с Чаплинским примерно таким же образом, как и он рядом с Хмельницким. Но ему важно было понять, кто же за всем этим стоит и какое задание ему было дано. Однако до встречи с таким серьезным противником ему предстояло   побывать на совете у Потоцкого, а кроме того, «молитву от Паисия» написать. Добродумов направился к дому Кричевского. Главное теперь, чтобы полковник не передумал взять его с собой к гетману.

***
– Где тебя черти носят, Ларион?! Уже время собираться на совет. Или, может, ты передумал идти со мной? Если нет, то приоденься, все-таки к самому коронному гетману на прием идем.
Кричевский стоял посреди комнаты и при помощи двух слуг облачался в нарядное платье. Да и оружие за пояс заткнул дорогое, инкрустированное драгоценными камнями. Пан Станислав с удовольствием смотрел на свое отражение в зеркале. Было видно, что он сам себе нравится. Добродумов даже усмехнулся, подумав, что непривычно видеть столь грозного вояку крутящимся у зеркала, как девица перед балом.
– Да я ходил в церковь помолиться за успех нашего дела, пан полковник. Думаю, что Божие благословение нам не помешает, – ответил Илларион, подходя к сундуку, на котором лежало несколько узорчатых шелковых кафтанов, подбитых мехом, песцовые шапки и сафьяновые сапоги. – Э, да это наряд для настоящего пана, наверное он не подойдет мне. А вот хорошие сапоги, если только пан полковник позволит, возьму.
– Ну хорошо, воля твоя, Ларион. Одевайся и пойдем отобедаем, потому как у Потоцкого нас если и угостят, то разве что батогами. Пусть и Юрко с нами садится, позовите хлопца, – приказал хозяин.
Когда все собрались за столом, полковник обратился к Юрку:
– Мы тут с Добродумовым решили, что пора тебе к отцу на Сечь ехать. За этим он и прислал сюда твоего учителя Лариона. Что ты про это думаешь, не боишься ли дальней дороги? 
Кричевский старался говорить с семилетним мальчиком как со взрослым. И хотя младший сын Хмельницкого уже немало повидал на своем коротком веку, был он еще наивным ребенком. Мальчику нравилось, что взрослые с ним советуются и посвящают в свои дела.
– Да я ничего не боюсь! Давно уже хочу к казакам на Сечь, да только вы с батьком меня туда не пускаете, – надув губы и приняв важный вид, пробасил Юрко.
Сдерживая улыбку, полковник похлопал парня по плечу, сказав, что хороший казак растет. Кричевский и Добродумов быстро пообедали, поднялись из-за стола и, перекрестившись, вышли из дому.

***
Совет был назначен в замке коронного хорунжего Александра Конецпольского. В довольно большом зале собралось около сотни шляхтичей – от реестровых сотников до полковников. В помещении стоял гул, как в улье, куда слетелся пчелиный рой. Военачальники громко приветствовали друг друга, похлопывали по плечу, обнимались. Некоторые из них давно не виделись, и им было о чем поговорить. Пока Кричевский здоровался со своими товарищами, Добродумов, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, стоял в стороне у стены. Ничем не приметный с виду, он мало интересовал присутствующих, зато имел прекрасную возможность наблюдать за происходившим.
Через несколько минут после их прихода в зал вошли Чаплинский с Мисловским. В отличие от Иллариона, помощник подстаросты был разодет, как и большинство знатных шляхтичей, он повсюду следовал за своим хозяином на расстоянии шага. «Часовщик» внимательно осмотрел помещение, стараясь, чтобы никто и ничто не ускользнуло от его взгляда. Такая манера поведения была хорошо знакома Добродумову. Сомнений в том, кто такой этот загадочный спутник Чаплинского, у него практически не осталось.
Все приглашенные уже были в сборе, когда в зал вошел секретарь гетмана и предложил шановному панству занять свои места. Пчелиный рой тут же затих, все расселись по лавкам, после чего появился коронный гетман Николай Потоцкий. Это был крупный, высокий мужчина с круглой окладистой бородой и хмурым взглядом из-под густых бровей. Наблюдая за гетманом, Добродумов понял, почему ему дали прозвище Медвежья Лапа. Повадки Потоцкого действительно напоминали медвежьи: ступал он как-то тяжело, переваливаясь с одной ноги на другую, а сжимаемая мощной рукой булава была похожа на хрупкую тростинку. Гетман уселся в широкое кресло, которое стояло на небольшом подиуме. Рядом с ним расположился и хозяин замка Конецпольский.
– Доброго дня, шановное панство! Наверное, вы знаете, зачем я сегодня попросил вас собраться здесь. Все уже слышали о том, что сейчас творится на Запорожье. Бунтовщик Хмельницкий со своими злодеями-казаками перебил наш гарнизон у Микитиного Рога и, пробравшись на Сечь, установил там свое гетманство, – начал свою речь Потоцкий, и зал снова загудел, но он поднял булаву, и все тут же замолчали. – Не беда, если бы они сидели себе на Сечи, наливку пили и песни свои казацкие горланили. Так нет! Хмельницкий собирается новую войну с нами затеять. По всей Украине он разослал гонцов, которые призывают присоединиться к его войску. Нет ни одного села, хутора или местечка, в котором не звучали бы призывы к своеволию, где бы не замышляли убить своего пана и забрать его добро!
Я так считаю, шановное панство, что нам нужно придушить это восстание в зародыше. Все мы помним, как десять лет тому пришлось нам усмирять бунтовщиков Гуню, Острянского и Павлюка. Тогда не только казацкая кровь пролилась обильно, но и наших шляхтичей полегло немало. Нельзя снова допустить такую резню на Украине. Что скажете, панове?
– Правильно говорит гетман, надо прямо сейчас обезглавить это шутовское гетманство, собрать карательный отряд, разгромить бунтовщиков, а Хмельницкого взять в плен, доставить в Варшаву и прилюдно казнить! – первым подскочил со своего места Чаплинский.
Добродумову хорошо было видно перекошенное злобой лицо подстаросты.
– Мысль о карательном отряде хорошая, но где на него денег взять? – продолжил другой шляхтич. – Да и сейчас, по такой непогоде, оправлять отряд рискованно. Может, пан гетман, не будем пока торопиться? У Хмельницкого и войска-то нет, чтобы с нами воевать. Этим голодранцам едва сил хватило, чтобы гарнизон разбить. Все тут знают, что полковник Гурский гарнизон свой уже давно развалил. Его солдаты только по шинкам да по девкам гуляли, и чтоб их разгромить, особого умения не нужно. Так стоит ли нам сейчас поднимать бурю? Лучше подождем до весны, а там видно будет. Может, это быдло само разбредется по своим хатам. Там мы их и встретим «радушно». Кого на пики посадим, а кому и с головой придется расстаться.
В зале раздался легкий смех, видимо последняя «шутка» особенно понравилась ляхам. В этот момент Добродумов потихоньку подошел к Кричевскому и шепнул на ухо, что ему пора просить слова. Полковник тоже понял, что сейчас самое подходящее время, и, подняв руку, встал с места.
– Шановное панство! Шановный пан гетман! Конечно, все, кто тут говорил, имеют свою правду. Но давайте вспомним, из-за чего же Хмельницкий намерен поднять казаков на бунт. Не из-за того ли, что вы, шановный пан Чаплинский, разорили его хутор, забили на смерть сына и пустили по миру шляхетного сотника, который не один раз в бою доказал свою верность нашему королю Владиславу и Речи Посполитой? Да какой же казак сможет такое простить, панове? Вы все знаете, что никто не поддержал его в этом горе. Может, потому он и решил, что сам сможет отстоять свою честь, пусть даже ценой войны.
Я так считаю, что сначала надо с Хмельницким еще раз по-доброму поговорить. Лучше пойти ему на уступки, вернуть Суботов, чем проливать кровь наших братьев. Надо попытаться мирным путем решить этот вопрос. Я предлагаю послать на Сечь не карателей, а переговорщиков, предложить Богдану условия, на которых он согласится на мир с нами. Что скажете, панове?
– Ишь какой ты умный, Кричевский! Может, еще сам переговорщиком поедешь? Тебе своей головы не жалко? Богдан ее быстро, как кочан капусты, срежет. Если ты еще доедешь до него… – Чаплинский попытался поднять на смех предложение полковника, однако, заметив, что большинство шляхтичей одобрительно отнеслись к словам пана Станислава, продолжил: – А может, знаешь какой секрет, чтобы шляхетный полковник Войска польского живым через казацкие заслоны до Запорожья добрался?
– Шановное панство, – продолжил полковник, – ради того чтобы не проливать кровь своих товарищей, я готов поехать на Сечь. А что до того как целым и невредимым остаться, на то есть у меня живой пропуск через все кордоны – божий человек Илларион, который последний год при Хмельницком духовником состоит. Он и станет моим оберегом.
Кричевский указал на Добродумова, и тот смиренно встал рядом с полковником. В ту же самую минуту рядом оказался Чаплинский. Он с размаху ударил Иллариона в лицо кулаком. Паломник упал на пол, из носа у него потекла кровь. От следующего удара его оградил полковник Кричевский. Тем временем подстароста успел подхватить нож, который протянул ему Мисловский. Но тут подбежали другие шляхтичи и скрутили ему руки. Да и сам Потоцкий от неожиданности поднялся из своего кресла и потребовал усмирить пана Чаплинского.
– Да как ты посмел на совет к самому коронному гетману привести клятого врага нашего?! – от бессилия закричал подстароста. – Пустите меня, не видите, что ли, этот хитрый лис проник, чтобы погубить всех нас. У него наверняка и оружие за пазухой припрятано. Проверьте его карманы!
Подоспевшие стражники вопросительно глядели  на Потоцкого. Гетман знаком показал, чтобы Добродумова досмотрели. Убедившись, что у божьего человека нет никакого оружия, коронный гетман велел отпустить Иллариона. Кричевский помог ему подняться с пола, дал свой платок, чтобы тот вытер с лица кровь, и попросил шановное панство, прежде чем принять решение, выслушать духовного наставника Хмельницкого.
На это Чаплинский опять было попытался возразить, но после выходки с паломником его уже никто не слушал. Нож подстароста отдал своему помощнику. «Часовщик» аккуратно взял оружие и, вложив его в какие-то особенные ножны, спрятал за пазухой. Добродумов заметил, с какой ненавистью он посмотрел в его сторону.
Когда страсти улеглись, коронный гетман позволил божьему человеку говорить.
Оправившись, Добродумов вышел вперед и обратился к ляхам:
– Шановное панство! Я понимаю, что для вас я чужой человек, поэтому вы опасаетесь, не замыслил ли я лихой справы. Знаю, что мы с вами в разные храмы молиться ходим, но молимся мы одному Богу нашему, Иисусу Христу. А Бог наш передал нам десять заповедей, которые все вы хорошо знаете и, так же как и я, соблюдаете. Так разве смогу я, смысл жизни которого заключается в служении Господу нашему, совершить зло по отношению к другому человеку? Нет, панове, скорее небо упадет на землю, чем моя рука поднимется на кого-нибудь.
Что до путешествия на Запорожье, то пан полковник прав: я помогу ему добраться туда. Дело в том, что я прибыл в Чигирин по личному и очень важному для Богдана делу. Надеюсь, шановное панство понимает меня и не станет препятствовать этому в дальнейшем. Так вот, Хмельницкий поручил мне привезти к нему на Сечь своего наследника, младшего сына Георгия. И я обязан доставить хлопца к отцу живым и невредимым. Для того чтобы пройти казацкие заслоны, есть у меня секретные знаки, которые вы никогда не найдете и не узнаете, даже если будете пытать меня. Но я понимаю, что война – это большое горе для всех. И потому рад, что пан Кричевский хочет прийти к запорожцам с миром. Я готов проводить его к Хмельницкому. Клянусь, ни один волос не упадет с его головы. Доберется он до Сечи, покажет ваши грамоты и вернется в Чигирин живой с ответом от Хмельницкого. Прошу вас, шановный пан гетман, вас, шановное панство, направить переговорщиком к казакам на Запорожскую Сечь пана полковника Станислава Кричевского.
Добродумов закончил, и шляхтичи зашумели. Некоторые из них высказывались за переговоры с Хмельницким, другие, наоборот, требовали поймать и казнить разбойников. Выслушав всех, коронный гетман о чем-то тихо посовещался с хорунжим и поднял булаву. Это означало, что сейчас он скажет свое решение.
– Панове, я внимательно выслушал все ваши соображения, и вот что я решил. Мы не будем упускать такой возможности. Полковник Кричевский, собирайтесь на Запорожье. Грамоту от меня Хмельницкому вам сегодня вечером передадут. Возможно, мы и сможем решить это дело мирным путем. Но не будем понапрасну терять время. Кто знает, а вдруг этот бунтовщик не захочет мира? Тогда и нам надо быть готовыми к войне. Пан хорунжий, поручаю вам собрать отборные карательные отряды, готовые двинуться на Сечь. А помощником в этом будет Чаплинский. На том, панове, мое окончательное решение.
После этих слов Николай Потоцкий поднялся и в сопровождении Александра Конецпольского покинул зал. Совет был закончен, и шляхетные ляхи стали расходиться. Однако Кричевский приостановил Иллариона.
– Сдается мне, что не стоит нам торопиться. На дворе уже темно, а за углом лихие люди могут поджидать. Давай-ка, Ларион, дождемся грамоты от пана гетмана. А там видно будет, как домой добираться, – прошептал предусмотрительный полковник.
А в это время под стенами замка Чаплинский со своим помощником толковали с двумя подозрительными незнакомцами. О чем они говорили, понять было невозможно – разговор велся очень тихо. Но вот Мисловский вложил в руку одного из них нож, а Чаплинский передал другому увесистый кошелек. На том и расстались, подстароста и «часовщик» ушли, а наемники затаились у стены, ожидая кого-то.

***
Однако они так никого и не дождались. Простояв почти до рассвета, две облепленные снегом фигуры о чем-то пошушукались между собой, плюнули и ушли. Всю ночь они напрасно ожидали, когда из ворот замка выйдут Кричевский и его спутник – паломник Илларион. Чаплинский приказал им убить обоих, но представить дело так, будто божий человек ради денег напал на польского полковника, а тот, смертельно раненный, из последних сил нанес посланцу Хмельницкого ответный удар. В общем, все должны были подумать, что заговорщики друг друга прикончили.
Но этому плану не суждено было осуществиться. Кричевский не зря попросил Иллариона задержаться. Среди стражников, охранявших замок, были и верные ему солдаты, которые помогли им незаметно выйти через черный ход.
Дождавшись, когда передадут грамоту для Хмельницкого, они благополучно покинули замок. Правда, чтобы добраться до дома полковника, им пришлось сделать большой круг по чигиринским окраинам, но такие меры предосторожности были вполне оправданны. Не только Чаплинский и Мисловский хотели, чтобы Кричевский не доехал до Запорожья.
– Ну что, Ларион, считай, сегодня я тебе снова жизнь спас. Опять ты мой должник, – со смехом заметил полковник. – Да только теперь и я с тобой по краю лезвия хожу. Назад мне дороги нет. Ну, поздно уже, скоро полночь. Пойдем помолимся да будем спать ложиться. Чтобы побыстее выступить на Сечь, завтра же начнем собираться в дорогу.
– Если ясный пан не против, я схожу в маленькую православную церквушку, которая тут неподалеку стоит. Хочу там помолиться за наше спасение и за успешную дорогу до Запорожья, – осторожно произнес Илларион.
Он понимал, что времени до свидания с Геленой осталось слишком мало, и боялся, что полковник прикажет запереть в целях безопасности ворота своего дома. Однако Кричевский не стал возражать против позднего похода в храм, поверив тому, что только в православной церкви молитвы паломника могут иметь силу.
Захватив с собой пару свитков с молитвами, Добродумов что есть мочи побежал по ночным улицам к дому Чаплинского. Конечно, очередное свидание с прекрасной Геленой волновало его. Во время их последней встречи Илларион заметил, что голос ее стал нежнее, взгляд темных глаз теплее, да и прикосновение ее руки он до сих пор ощущал на своей щеке.
Владимир Сергеев понял, что за этот год порядком подустал без обычных житейских радостей. Роль борца за великую идею, конечно, почетна, но даже реформаторам и революционерам ничто человеческое не чуждо. Конечно, он прекрасно понимал, что молодая пани Чаплинская – чужая женщина, и не надеялся на взаимность. Но, с другой стороны, внимание такой красавицы вызвало определенный интерес, и он шел на эту встречу, предчувствуя, что между ними что-то должно произойти.
Оставив эмоции, Добродумов вернулся к действительности. Он надеялся, что, проникнув в дом своего врага, получит возможность с глазу на глаз встретиться с загадочным «часовщиком». Теперь Илларион был абсолютно уверен, что этот человек из того же мира, что и Владимир Сергеев, да и прибыл сюда неспроста. Поэтому его нужно срочно ликвидировать, пока не наделал беды. Он понимал, что Мисловский его также признал. Чего скрывать, хотя Сергеев и прожил целый год в XVII веке, он все равно заметно отличался от людей того времени, впрочем, как и его визави. А общее увлечение собаками только усилило догадку. Поэтому действовать надо было немедля.
Илларион хорошо запомнил полный ненависти взгляд «часовщика», когда Чаплинский набросился на него прямо во время совета у Потоцкого. Такой не остановится ни перед чем. И пока эти двое надеются, что их с Кричевским мертвые тела валяются в снегу под крепостными стенами, следует воспользоваться эффектом внезапности и нанести удар первым. А для этого, помимо грамот, паломник прихватил с собой еще кое-что. Он понимал, что перед тем как ликвидировать «часовщика», нужно обязательно выведать, какое задание ему дали хозяева, что он уже успел сделать и что планирует.
С такими мыслями Добродумов добрался к дому подстаросты. Пробираясь вдоль старого забора, он услышал, как скрипнула едва заметная с улицы калитка. Из нее показалась невысокая женская фигура. Это была Гелена. Она жестом поманила Иллариона, взяла его за руку и повела за собой. Через несколько минут, миновав задний двор, а затем и темные коридоры дома, пани Чаплинская и ее спутник оказались в небольшой комнатке, которая была освещена только лампадкой под образами.
– Я ждала вас и боялась, что вы не придете, – тихо произнесла Гелена.
Добродумов отметил, что сейчас она совсем не похожа на ту надменную пани, жену польского подстаросты, которая днем сидела рядом с ним в костеле. Он вспомнил, как впервые увидел Мотрону на улице в Чигирине. Тот же открытый взгляд и нежный голос.
– Прежде чем мы приступим к молитве, расскажите мне про пана Богдана. Это правда, что он вернется за мной? Не забыл ли он меня? – спросила она.
– Ясная пани Гелена, не смею обманывать вас. Пан Богдан только тем и живет, что надеждой вернуться в Чигирин. Все его думы только о вас, прекрасная пани. Хмельницкий для того меня и прислал, чтобы узнать, ждете ли вы его, ведь вы теперь жена другого. Поэтому у него есть сомнения, а что, если пани не любит и не ждет его? – Илларион специально сделал ударение на последней фразе. Кто их знает, этих женщин, может, Мотроне действительно давно по сердцу Чаплинский и Богдану она приготовит не объятия, а западню.
Сама же Гелена при этих словах печально склонила голову, помолчала и, тяжело вздохнув, ответила:
– Я знаю вас как доброго друга пана Богдана, его духовника, человека мудрого и порядочного. Думаю, вам можно довериться как на исповеди.
Она подошла к Добродумову, опустилась у его ног на пол, грациозным движением поправила густые каштановые волосы и, взяв его за руку и глядя ему прямо в глаза, прошептала:
– Любовь… Вы думаете, я знаю, что это такое? Еще маленькой девочкой я попала в дом пана Хмельницкого, после того как мой отец погиб в бою. И Богдан стал для меня вторым батькой, спас от нищеты и смерти. Я очень благодарна ему за все то добро, что он сделал. А когда умерла его жена, я приняла на себя все заботы по дому и хутору, но и не думала, что смогу ему заменить не только хозяйку. Да меня никто и не спрашивал, хочу я этого или нет. Но случилось то, что случилось…
И хоть мы с Богданом так и не обвенчались, не успели, я никогда в жизни не посмела бы его предать. Чаплинский силой увез меня, сказав, что Богдан мертвый и, если я не уеду с ним из Суботова, он убьет всех детей Хмельницкого. Я хорошо помню, что он сделал с маленьким Остапом. Вот и пришлось выбирать жизнь с этим злодеем ради детей. Не было у меня иного выхода. И хотя мы обвенчаны по католическому обряду, я для него просто военный трофей, как хутор или конь. Мы и живем в разных углах дома, встречаемся во время ужина, если подстароста дома, и почти ни о чем не говорим. Да к тому же рядом с ним появился теперь этот странный человек, Мисловский, со своими страшными собаками. Иногда мне кажется, что Чаплинский держит меня возле себя как игрушку или приманку, а когда наиграется – убьет.
И тут Гелена заплакала совсем по-детски. Из ее огромных черных глаз покатились крупные капли слез. Сначала она пыталась вытирать их, но потом просто уткнулась лицом в колени Иллариону, как ребенок, и беззвучно зарыдала. Это было так неожиданно, что он даже растерялся и не знал, как быть. Володя Сергеев уже давно не видел, чтобы в этом мире кто-то так искренне плакал. Конечно, он слышал, как воют бабы над могилами своих мужей и детей, как они причитают и заламывают в горе руки. Не раз наблюдал, как с криками разбегаются в ужасе крестьяне при набегах басурман. Но вот чтобы так…
Добродумов погладил Гелену по голове, поднял ее заплаканное, мокрое от слез лицо, обхватил его ладонями, и вдруг ему стало так жалко эту несчастную, в сущности ни в чем не повинную молодую женщину, вокруг которой бушевали такие страсти. Илларион обнял Гелену и стал тихонько успокаивать ее, как маленькую девочку, целуя при этом сначала волосы, затем глаза, влажные щеки, а потом впился страстным поцелуем в нежные уста. Как ни странно, молодая пани не оттолкнула божьего человека, который так необычно ее исповедовал…
Все дальнейшее произошло как бы помимо воли Добродумова. Где-то глубоко в подсознании он понимал, что этого делать нельзя, что, возможно, он совершает главную ошибку, но уже ничего не мог с собой поделать. Сердце, как набат, вырывалось из его груди, а руки сами снимали одежду с Гелены и ласкали ее тонкий, молодой стан. Незаметно они переместились на небольшую постель. Женщина поддалась его чувствам с какой-то особой нежностью, так что уже не оставалось никаких сомнений: он делает так, как надо.
Уже после того как все произошло, Илларион гладил волосы Гелены, лежавшей у него на плече, и тихонько говорил ей:
– Можешь не бояться. Я не дам тебя в обиду Чаплинскому и его помощнику. Но только и ты, дорогая, должна мне помочь.
Женщина преданно посмотрела на него и в знак согласия закивала головой.
– Вот и хорошо. Мне надо пробраться в покои «часовщика», проводишь меня туда? А что дальше будет – не твоя печаль. Тебе, голубонька, я зла не причиню, никто и не узнает, как я сюда попал. Только действовать надо быстро, пока меня здесь никто не обнаружил. Довольно ласкаться, будет потом время.
Договорив, Илларион еще раз поцеловал Гелену в губы, быстро оделся и, перекрестившись, знаком показал, что надо идти.
Женщина собралась так же быстро. Освещая путь маленькой лампадкой, они вышли из комнаты Чаплинской. Гелена повела его лабиринтами коридоров и лестниц и, наконец остановившись, указала на дверь. Добродумов кивком дал понять, чтобы она уходила. Когда стихли ее шаги и стало совсем темно, он осторожно толкнул дверь, которая тихонько отворилась. Илларион вошел в комнату, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть в темноте, и тут ему на голову что-то обрушилось.

***
Когда Добродумов пришел в себя и открыл глаза, он увидел перед собой в полумраке ухмыляющееся лицо Мисловского. Голова Иллариона гудела, как чугунный котел, руки были крепко связаны за спиной, сам он сидел в углу на стуле, а рот его был заткнут какой-то тряпкой. За спиной  «часовщика» в окне видна была луна. Из этого пленник заключил, что без сознания он пробыл недолго.
– Живой? Я так понимаю, что пану сподручней говорить по-русски? Ну вот и свиделись. Это вы хорошо придумали – паломник. Тоже мне святоша кремлевский, вот скоро и отправлю тебя к святым праотцам, – Мисловский засмеялся и вынул кляп изо рта Иллариона. – Ну, какую молитву ты хотел мне тут прочитать? Думаю, нам с тобой нет смысла обманывать друг друга. Я так понимаю, что тебя послали сюда по той же причине, что и меня. Говори!
– Мне нечего тебе сказать, ты прав. Я действительно паломник, действительно из Московии. А в Чигирин меня послал Богдан Хмельницкий, чтобы я привез к нему на Сечь младшего сына Юрка. Больше мне нечего сказать.
Владимир понял, что скрывать свое происхождение бесполезно, но решил как можно дольше потянуть время. Он был уверен, что Мисловский не станет его убивать, по крайней мере сейчас, пока не убедится, что Добродумов так же, как и он, прибыл в XVII век с особой миссией. Да и раскрывать его перед поляками пока не станет, ведь тогда и он может быть разоблачен. Зато теперь Сергеев уже не сомневался, кто перед ним.
– Дурака валяешь? Может, тогда расскажешь, что ты делаешь в доме Чаплинского, малого Хмеля ищешь? Или за чем другим пришел? Кто тебя сюда привел? Где твои пособники? Вот видишь, сколько у меня к тебе вопросов, а ты не хочешь правду говорить. Это нехорошо, – продолжая говорить, «часовщик» ударил Иллариона под ребро, второй удар пришелся по почкам. – Ты думал, что все просчитал и никто не догадается, откуда ты прибыл? Я внимательно следил за тобой весь этот год. Как только узнал, что у Хмельницкого появился странный паломник, который дает ему такие мудрые советы, тут же послал гонцов, чтобы они проверили, откуда же этот умник взялся.
Мы проследили весь твой путь, и что интересно, ты возник как будто из ниоткуда. Помнишь отца Никодима, священника с хутора Лелив под Чернобылем, где ты объявился ровно год назад? Я нашел его и подробно расспросил, как ты у него оказался. Так вот, этот поп не такой уж и простак, как ты думал. Он-то и рассказал мне, что прошел по твоим следам сначала до берега реки, а потом и в лес. Там он обнаружил твою лежку, а затем увидел, что следы твои резко обрываются на поляне, в том месте, которое будто выжжено огнем. Никодим, конечно, темный человек и подумал, что это провидение Господнее. Но я-то знаю, что это за провидение, сам через него прошел, вот только раньше тебя, поэтому понял, что ты явился сюда из другого мира.
– Ну хорошо, ты понял, кто я такой. Может, тогда расскажешь, кто же ты на самом деле, откуда и зачем сюда пришел?
Сергеев понимал, что нужно еще потянуть время, разговорить «часовщика» и выведать у него как можно больше информации. Пока тот говорил, у Владимира появилась надежда выбраться отсюда. И хотя связанные за спиной руки уже немного затекли, пленник понемногу стал ослаблять туго завязанный узел.
– Может, и расскажу. Тебе недолго уже в живых оставаться… – злорадствовал «часовщик».
Он придвинул кресло ближе к пленнику, раскурил люльку и, закинув ногу на ногу, продолжил:
– Хороший табак, это я уже здесь к нему пристрастился. Ну ничего, посидишь немного, пока я за паном подстаростой схожу. Он и его солдаты умеют развязывать языки лучше, чем я. А после того как вырвут твой поганый язык, я скормлю его своим собакам.
Мисловский снова смачно приложил кулак в бок Добродумову, опять засунул ему в рот кляп, поднялся и вышел из комнаты. В голове у пленника одна мрачная мысль сменяла другую. Зачем он так опрометчиво, в одиночку, пошел на такой риск? Совсем голову потерял. Надо было у Гелены только расспросить про этого помощника Чаплинского и уйти. Из-за своей глупости он поставил под угрозу всю операцию. А может, это Гелена предупредила врагов о том, что он проникнет в дом? И тут Илларион услышал, как кто-то тихо вошел в комнату. Ну, все, теперь ему уж точно не спастись. Но тут он увидел, что это не Мисловский и не Чаплинский. Это Гелена вернулась ему на выручку.
– Тихо, тихо, я сейчас освобожу тебя, хороший мой. Слава богу, что я недалеко ушла. Ой, что же это он с тобой сделал! – ужаснулась женщина  и стала быстро развязывать узлы на веревке, связывавшей руки Иллариона.
Вместе они осторожно выскользнули из западни, и Гелена вывела его темными коридорами на задний двор, где, перекрестив по православному, выпустила на улицу.
– Я еще вернусь за тобой, жди и верь мне, – прошептал Добродумов и быстро скрылся в ночи.
Он понимал, что только чудо позволило ему остаться в живых. Однако Илларион уже не сожалел о том, что подверг себя такому риску. Теперь он точно знал, кто стоит за Чаплинским и кого ему надо убрать в первую очередь. И еще по одной причине Добродумов не сожалел о том, что так рисковал. Эту причину звали Гелена…

Чигирин – Киев: назад в будущее

Добродумов и не заметил, как добрался до дома своего благодетеля Кричевского. Его голову переполняли тревожные мысли. Откуда Мисловский мог узнать о том, что вечером он придет на встречу с молодой супругой Чаплинского? Как Мисловскому удалось выследить его в доме и устроить засаду? Откуда Мисловский знает историю его появления рядом с Хмельницким буквально до мельчайших деталей? Понятно, что этот «часовщик» обладает определенными способностями, которые неведомы простым смертным. Да и сам он неглупый человек. Что-то уж больно много вопросов возникло после недавней встречи с советником Чаплинского.
Несмотря на позднее время, хозяин дома не спал. С медным подсвечником в руке он сам вышел встретить Добродумова.
– Гляжу я на тебя, Ларион, и в толк не возьму: это что же за молитва такая, от которой одежка рвется, а на лице кровь появляется? – спросил Кричевский, с интересом разглядывая паломника.
«И чего тебе не спится, старый пень?» – подумал Добродумов, машинально проведя рукой по лицу. Ладонь была в крови, а из ссадины над бровью еще сочилась сукровица.
– Пришлось немного задержаться. Но кто же знал, что по вашим улицам, как стемнеет, лучше не ходить. Уже возле самого порога привязались двое, еле вырвался, – ответил он, стараясь не смотреть в глаза полковнику.
Добродумов решил не посвящать Кричевского в события, которые произошли с ним буквально час назад. И не потому, что трудно будет объяснить, кем на самом деле является Мисловский, а прежде всего из-за Гелены. Молодая женщина была не просто замешана в этой истории, она была ее главным действующим лицом. Добродумов еще чувствовал прикосновение ее губ, ощущал запах ее волос. О том, что именно так развернутся события этой ночью, не мог предположить никто, и прежде всего он сам. Но если об этом узнает Богдан, ни о каком продолжении миссии не может быть и речи. Да какая миссия? Головы можно будет лишиться – у Хмельницкого нрав крутой.
Илларион вышел во двор и, отыскав у колодца ведро с водой, умылся. То ли холодная вода, то ли свежий воздух подействовал, но Добродумов успокоился. Было ясно, что, пока он тут, ни Чаплинский, ни «часовщик» не оставят его в покое. Они могут явиться уже утром. И никакой Кричевский, хоть и полковник, не сможет им помешать.
Вернувшись в дом, Добродумов застал Кричевского за чтением Библии. Большая свеча в медном шандале освещала пожелтевшие страницы.
Завидев Иллариона, полковник многозначительно поднял палец и с выражением прочитал:
– «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст его». Не хочешь рассказывать, где пропадал, дело твое. Только байками старого казака кормить тоже не надо.
Добродумов понял, что обидел хозяина дома. 
Он присел за стол и, глядя на Библию, произнес:
– Правильно сказано в Святом Писании. Но только большая цена может стоять за словами. 
А ты почитай, что там дальше написано: «исходящее из уст, из сердца исходит». Не можешь поверить мне на слово – доверься сердцем. Господин подстароста со своим помощником не успокоились. Они знают, что я еще в Чигирине. Может, и тех двоих подослали. Первый раз, что ли? Уходить нам нужно, и чем быстрее, тем лучше.
Казалось, слова Иллариона никакого впечатления на полковника не произвели. Кричевский все так же задумчиво смотрел на страницы Библии, однако своим ответом дал Добродумову понять, что он недооценивает кума Богдана.
– Все беды твои, Ларион, от молодости. Ты думаешь, я не вижу, что наймиты Чаплинского крутятся возле дома? Ты думаешь, я не знаю, что они здесь вынюхивают? Потому и не сплю, жду тебя до ранку… Только выехать быстро мы не сможем. Забыл, что у нас дело государственной важности? А для такого дела нужно и людей толковых подобрать, и обоз по-умному снарядить. Шутка ли, через заслоны казацкие в степи проехать, где каждому казарлюге захочется голову польскому полковнику открутить да на пику насадить. А они в этом деле большие мастера, уж поверь мне. Да и Юрка нужно собрать – мал он еще для таких походов. Нет, Ларион, раньше чем через неделю нам из Чигирина не выехать.
Старый вояка был прав. Добродумов не стал с ним спорить. Он уже знал, что нужно сделать, для того чтобы уцелеть самому и отвести беду от полковника и Юрка. Сергеев вдруг вспомнил о своем обещании оставить для Черепанова послание – своеобразный письменный отчет о ходе миссии. Они договорились, что это послание будет спрятано в окрестностях Киева. А от Чигирина до матери городов русских рукой подать. Да и когда еще представится такая возможность?
Убедив полковника, что всем будет лучше, если он на время исчезнет из Чигирина, Добродумов сразу же приступил к сборам. И Кричевский его опять удивил.
– Послушай, Ларион, старого лыцаря. Уж больно ты приметный в своей серой хламиде послушника. Как прыщ на заднице. Нужно тебе одежку поменять. Зараз я из тебя сделаю настоящего казака.
Полковник вышел из горницы и вернулся с целой охапкой одежды.
Не раздумывая, Илларион выбрал для себя такие же вещи, какие в эту пору года носили молодые казаки: широкие шаровары, разношенные сапоги, узорчатый кафтан зеленого цвета с красной подбивкой, почти новый жупан и остроконечную шапку, отороченную лисьим мехом. Представив себя со стороны в этом наряде, Сергеев вспомнил кадры из фильма времен своей юности. Точно так же был одет пан Володыевский – главный герой картины, которая, кажется, называлась так же.
Особое внимание полковник уделил оружию. Поочередно помахав в воздухе несколькими саблями, он протянул Иллариону одну из них.
– Вот тебе подружка в дорогу. Не подведет. Только никогда не расставайся с ней, даже спать ложись рядышком. А вот тебе и два братчика, – с этими словами Кричевский протянул ему пару пистолей.
В свой арсенал Добродумов добавил нож с узким длинным лезвием, который засунул за голенище сапога, чем очень удивил «славного лыцаря», привыкшего к честным поединкам.
Коня в дорогу тоже выбирал Кричевский. Он придирчиво осмотрел Добродумова, даже обошел его пару раз, смерив взглядом с головы до ног, и приказал:
– А ну-ка, приведите мне Орлика. Да подготовьте его в дорогу переметными сумками с провиантом и всем остальным, что нужно казаку в походе.
Конь с первого взгляда понравился Добродумову. Поджарый гнедой жеребец посмотрел на своего нового хозяина большими умными глазами. Так, во всяком случае, показалось Иллариону.
С Кричевским Добродумов прощался недолго. Полковник трижды перекрестил его и сказал:
– Даже не спрашиваю, куда направляешься. Опять, наверное, молиться. Только учти, если к субботе не возвернешься, обоз уйдет без тебя. Сам должен понимать, дело у нас государственной важности. Ждать не будем. Бывай. С богом!

***
Рассвет Добродумов встретил уже в пути. Орлик мерил степь небыстрым шагом, а когда новый хозяин подгонял его, переходил на галоп. Рядом с ним, то обгоняя, то отставая, бежали Хват и Волчок. Шлях на север, в сторону Киева, долго оставался пустым. И только когда солнце поднялось над горизонтом, Добродумов стал обгонять обозы купцов. Те с интересом смотрели на одинокого всадника, которого сопровождали два огромных пса. Но Илларион не стремился найти себе попутчиков – путь предстоял неблизкий, и тащиться за скрипучими телегами было не с руки.
Есть не хотелось, голова была занята мыслями о богатой на события прошедшей ночи. Только ближе к вечеру он решил завернуть в село, чтобы напоить и накормить Орлика. О собаках Добродумов не волновался. Они весь день без устали бежали рядом, пропадая на некоторое время из виду и вновь возвращаясь к своему хозяину. Он был уверен, что алабаи смогут позаботиться о себе сами. Однако была еще одна причина, заставившая его завернуть в сельский шинок. Следовало написать письмо Черепанову, для чего нужны были бумага, чернило и перо. Не догадавшись попросить все это у гостеприимного Кричевского, Илларион решил раздобыть канцелярщину у шинкаря.
Оставив Орлика у коновязи и договорившись, чтобы о нем позаботились, Добродумов толкнул дверь в шинок. Спертый воздух, пропитанный запахами сивухи и табака, ударил в нос. За последние два-три месяца ему не раз приходилось бывать в подобных заведениях. И этот шинок ничем не отличался от других: обычная хата-мазанка с земляным полом, деревянными лавками и столами. Вдоль стен – длинные дубовые полки, на которых стояли тарелки, стеклянные штофы и глиняные кружки. Часть помещения была отгорожена перегородкой, за которой хозяйничал пожилой на вид шинкарь. В одном из углов висела небольшая икона, закопченная до такой степени, что лики святых просматривались с трудом. Илларион не собирался здесь долго задерживаться, но, взяв тарелку с кашей и кухоль с недорогим и не очень крепким вином, которое все называли почему-то венгржинкой, он присел за один из столов и решил послушать, о чем говорят посетители. А послушать было что…
Торговые люди степенно обсуждали цены на товары, которые понадобятся войску Богдана Хмельницкого в походе. Изрядно подвыпившие казаки ругали своих старшин за жадность при распределении провианта в военное время. Несколько местных жителей, которые, судя по их бессвязной и громкой речи, пили отнюдь не венгржинку, а что-то гораздо крепче, перебивая друг друга, проклинали клятых ляхов, уже забыв за что. Добродумов слушал пьяные голоса и в душе радовался этим разговорам. Значит, он не зря провел рядом с Богданом почти год, вокруг уже никто не сомневался: войне быть.
Подойдя к шинкарю, чтобы расплатиться, Илларион спросил, нет ли у него бумаги и чернил. Владелец шинка долго смотрел на гостя, не понимая, что ему нужно. Сообразив, о чем идет речь, он посоветовал обратиться к местному писарю – уж тот не только снабдит «бамагой», но и любое письмо напишет «с необходимым почтением и красивыми завитушками». Выходя из шинка, Добродумов столкнулся с тремя казаками, которые, увидев его, буквально замерли на месте, а затем с почтением посторонились. «Странно, – подумал он, – откуда ко мне такое уважение? Лица вроде незнакомые. Ну да бог с ними…»
Взяв под уздцы Орлика, Илларион не спеша вышел со двора и двинулся по улице, разыскивая дом писарчука. Им оказался молодой парень с благообразным, как у девушки, лицом и мечтательным взглядом. Сидя на крыльце хаты, он старательно тер песком пальцы, перемазанные чернилами. Старенькая, с многочисленными заплатами, но чистая серая ряса выдавала в нем вчерашнего бурсака. Услышав просьбу, писарь предложил свои услуги в написании необходимого послания. Добродумов улыбнулся, представив лицо писаря, доведись ему услышать текст письма, адресованного Черепанову – жителю XXI ве-ка. Заплатив вчерашнему студенту серебряный талер, он бережно положил в дорожную сумку свиток плотной, с желтизной бумаги, пузырек с чернилами и гусиное перо, кончик которого был заточен особым образом.
Заканчивался первый день путешествия. Добродумов с удовольствием вдыхал свежий весенний воздух. Впервые за многие месяцы он был предоставлен самому себе и мог никуда не торопиться. Когда село осталось далеко позади, его догнали алабаи, морды которых были перемазаны свежей кровью. Кур в селе явно стало на пару штук меньше. Илларион свернул в сторону от дороги к двум вербам, росшим на берегу небольшой запруды. Покосившийся шалаш из очерета, пятно золы от костра, вытоптанная вокруг него земля – все говорило о том, что это место давно обжили местные рыбаки. Лучшего для ночевки не найти. Можно было, конечно, остаться на ночь в селе. Мальчишка-писарчук за лишний серебряный с удовольствием пустил бы к себе на ночь богатого постояльца. Но Добродумову так захотелось провести ночь на свежем воздухе, а не в прокуренной мазанке, что его не испугала даже весенняя прохлада, которая вместе с заходом солнца стала забираться под полы кафтана.
Он расседлал Орлика, сняв с него вместе со сбруей тяжелые переметные сумки. Веток и сухого очерета вокруг было предостаточно. Уже через пару минут возле шалаша горел небольшой костерок, который позволил согреться. Алабаи затаились где-то рядом. Есть Иллариону не хотелось, и он, подстелив под себя бурку, с удовольствием лег на спину, закинув, как в детстве, руки за голову.
Такое звездное небо он видел только раз в жизни, когда в далекие студенческие времена решил заняться альпинизмом и вместе с такими же, как он, романтиками отправился на Кавказ. Как и тогда, появилось ощущение, что звезды не где-то за тысячи световых лет, а совсем рядом. Разыскивая знакомые созвездия, Владимир стал обдумывать текст послания Черепанову. За несколько месяцев, проведенных рядом с Хмельницким, произошло столько событий, что сразу и не сообразишь, о чем следует сообщить Ивану прежде всего. Запорожская Сечь готова идти войной на Речь Посполитую, вся Украина ощетинилась пиками и вилами против «лядской шляхты», Богдан – гетман, Гелена стала женой Чаплинского… Гелена… При чем здесь Гелена? Мысли Сергеева стали путаться, глаза закрылись сами собой, и он провалился в сон.
Вместе с Геленой они ели мороженое в одном из киевских кафе на Подоле. Девушке очень нравилось пить пепси, наблюдая за маленькими пузырьками, поднимающимися со дна бокала. Весь день они провели вместе – гуляли в парке, любовались картинами на Андреевском спуске, катались по Днепру на катере. Гелена смотрела на все удивленными глазами, но при этом ничего не спрашивала у Сергеева. Привыкшие ко всему киевляне тем не менее с улыбкой поглядывали на симпатичную девушку, одетую в наряд молодицы XVII века. Разве этим можно удивить современный Киев? Проходя мимо продавца воздушных шариков, наполненных гелием, Сергеев не удержался и купил для Гелены десяток. Та приняла подарок и с недоумением посмотрела на Владимира.
– Отпусти, не бойся! Вот увидишь, как это красиво, – посоветовал он, но девушка, вместо того чтобы послушаться его, еще крепче сжала в кулачке нить, удерживающую шары. – Ты слышишь меня? Отпусти! Отпусти!
Сергеев перешел на крик и с этим криком на устах проснулся. Два крепких казака, навалившись всем своим весом, прижимали его к земле. Третий бесцеремонно рылся в переметных сумках. В слабых отблесках костра он узнал в них тех казаков, с которыми столкнулся накануне вечером, выходя из шинка. Только теперь они не были столь любезны. Разбойники хорошо знали свое дело: не говоря друг другу ни слова, они рывком подняли Сергеева на ноги. Их товарищ скрылся в темноте и вернулся с большим камнем, который принялся обматывать веревкой. «Где-то я это уже видел», – подумал Владимир, вспоминая кадры из голливудских фильмов об итальянской мафии. Именно с камнем на шее на дне Гудзона заканчивали свои дни некоторые из киногероев.
Самое удивительное заключалось том, что он был спокоен. Поняв, с кем имеет дело и что его ждет через пару минут, Сергеев принял решение и со словами «Тяжело в учении – легко в бою» расслабил все мышцы своего тела, резко присел и освободился из «объятий» злодеев. Движения боевого гопака, которому обучал его капитан Прощин, вспомнились сами собой. Не поднимаясь, Владимир одной подсечкой сбил обоих казаков, которые так и не поняли, как это ему удалось вывернуться.
Резко выпрыгнув вверх, он носком сапога ударил в челюсть третьему казаку, который, бросив камень, спешил на помощь своим подельникам. Несмотря на довольно сильный удар, противник быстро вскочил на ноги и уже ловко вертел перед собой саблей.
Сколько раз во время тренировок с инструктором Прощиным Сергеев отрабатывал такую ситуацию! Иногда Прощин орудовал двумя саблями одновременно. Сергеев хорошо знал, как нужно действовать, чтобы справиться с противником голыми руками. Сделав вид, что испугался, Владимир отпрянул назад, а когда казак, потеряв равновесие, инстинктивно провалился вперед, мягко приобнял его за шею. Еще в полете Сергеев успел выхватить из-за голенища сапога нож, и теперь свободной рукой он уверенно направил клинок прямо в солнечное сплетение. Капитан Прощин утверждал, что после таких ударов контрольные выстрелы в голову не нужны. Сергеев доверял своему учителю, поэтому тут же забыл о поверженном противнике и резко повернулся сторону двух других казаков, которых оставил барахтающимися на земле.
От удивления он замер: казаки изо всех сил пытались отбиться от нападавших на них алабаев. Собаки делали свою работу без единого звука, сосредоточенно и уверенно, как будто занимались этим каждый день. Шансов выжить у злодеев не было вовсе. Правая рука одного из них, еще недавно сжимавшая саблю, вся была в крови и держалась на одних сухожилиях. Из его горла, которое сжимали челюсти Хвата, раздавались булькающие звуки. Чуть в стороне лежало тело второго казака. Его лицо, шея и грудь были залиты кровью и настолько растерзаны, что Сергеев содрогнулся. Волчок передними лапами стоял на груди несчастного. Тот еще был жив, и Владимир оттянул алабая от жертвы.
Наклонившись над умирающим, он спросил:
– Кто ты такой? Кто вас послал? Если ответишь правду, похороню тебя, как положено у православных.
Видно было, что казак услышал вопрос. Его тело напряглось, он набрал воздуха в грудь и, выдыхая, произнес только одно слово:
– «Часовщик»…

***
Сергеев выполнил свое обещание. Провозившись почти до рассвета, он выкопал на берегу запруды неглубокую яму и, уложив туда тела погибших, насыпал над ними небольшой холмик. Смиренно сложив перед собой руки, прочитал молитву за упокой души убиенных. Быстро собрав разбросанные вещи, Владимир долго мыл руки и одежду, оттирая проступившие на ней бурые пятна крови.
Он знал, что рано или поздно это должно было случиться. За время пребывания в XVII веке Сергеев не раз становился свидетелем гибели людей. Однажды даже видел, как казнили вражеского лазутчика, отрубив ему голову. Еще при подготовке к выполнению этого необычного задания его не раз предупреждали, что легкой прогулки не будет. «В конце концов, я защищал свою жизнь», – с такими мыслями Владимир оседлал Орлика и постарался как можно скорее уехать с того места, где ему пришлось принять боевое крещение.
Прибыв в Киев, Добродумов выбрал для ночлега постоялый двор на самой окраине. Устроив Орлика и своих четвероногих телохранителей, он наскоро перекусил и завалился спать.
Проснулся Илларион от тишины. В горнице было темно. Трудно было даже приблизительно сказать, сколько же он проспал. Да это было и неважно. Главное, что он хорошо отдохнул и голова не гудела от тревожных мыслей. А тревожиться было от чего. Добродумов зажег свечу и положил перед собой свиток чистой бумаги. Взяв в руки перо, задумался. Ему в подробностях вспомнился сон, который был прерван подосланными Мисловским убийцами: современный Киев, красавица Гелена, воздушные шары и его пронзительный крик «Отпусти!».
А ведь не отпустит. Ни его, ни Богдана… Только теперь Добродумов получил ответы на те вопросы, которые задавал себе несколько дней назад, сбежав от «часовщика». Гелена… Она Чаплинскому была не нужна. Ее с самого начала использовали как приманку для Хмельницкого. Это был главный козырь в игре Мисловского: пока Мотрона здесь, Хмель ни о каком походе на Польшу и думать не будет. Да и его самого «часовщик» поймал на ту же наживку, что и старого ловеласа Богдана. Не смог послушник устоять перед чарами польской красавицы и чуть не поплатился за это головой. Все стало на свои места, Он понял, что нужно делать дальше.
Письмо Черепанову Сергеев написал быстро. Настолько быстро, насколько это было возможно, учитывая, что гусиным пером он писал первый раз в жизни. Упомянув в самом начале, что при его заброске в прошлое Эйнштейны ошиблись на целый год, Владимир, не вдаваясь в детали, описал события, которые произошли с ним за это время. Главное, о чем он сообщал, было то, что Украина охвачена восстанием под предводительством гетмана Богдана Зиновия Хмельницкого и готова выступить против польской шляхты. Не забыл упомянуть и о еще одном посланнике из будущего – Мисловском. О Гелене даже не вспомнил. Что-то с ним в последние дни произошло. Зная, что ожидает девушку в ближайшее время, он не чувствовал никаких внутренних сомнений, а тем более угрызений совести.
Утром, прихватив с собой верных алабаев, он отправился искать оговоренное с Черепановым место закладки послания. Продвигаясь вдоль берега Днепра, Сергеев быстро нашел древний курган, который служил точкой отсчета в их с Иваном планах. Отмерив сто метров к югу и убедившись, что поблизости никого нет, выкопал яму, в которую и положил кувшин с письмом. Теперь следовало заняться поисками клада. Впереди ожидались бурные события, и, чтобы выполнить задуманное, необходимы были деньги.
Под каменной плитой Владимир обнаружил глиняный горшок, разбив который понял, что этот клад был зарыт не евреем-ростовщиком. Вместо монет из горшка посыпались золотые браслеты, серьги, кольца. Были среди этих украшений золотые и серебряные гривни – бруски драгоценного металла, которые во времена Киевской Руси использовались вместо денег. С мыслью о том, что украинским археологам лет через триста явно не повезет, Сергеев спрятал сокровища в одну из переметных сумок и отправился в обратную дорогу.
Его путь лежал вдоль Днепра. На горизонте показались золоченые маковки церквушек, среди которых выделялись своим величием купола Софии Киевской. Направив Орлика в сторону православной святыни, он уже через час был у ее стен. Владимир не считал себя набожным человеком, но что-то заставило его спешиться, и если бы не алабаи, непременно зашел бы в храм. Помолясь на кресты Софии, он трижды перекрестился: «Спаси меня, Боже, и отпусти рабу Твоему Владимиру все грехи его тяжкие…»
Громкие голоса, раздавшиеся из-за спины, отвлекли его от грустных мыслей. Около двадцати мужиков неспешно сгружали с телег лопаты, глину, песок, какие-то бочки и деревянные колья, по-видимому, артель собиралась приступить к строительным работам. Руководил ими подьячий, которого все называли батюшкой Серафимом.
Его обличье никак не соответствовало сану – с виду это был типичный бригадир строителей, только в рясе, заляпанной мелом и глиной. Вместо креста на шее у него висела измерительная веревка с завязанными через равные промежутки узелками. Большой красный нос батюшки говорил о том, что ничто человеческое ему не чуждо.
Хриплым голосом Серафим отдавал команды работникам, размечавшим траншеи под будущий фундамент строения. И тут Сергеева будто ударило током – он узнал это место. Осмотревшись внимательнее, он понял, что артельщики собираются вырыть котлован именно там, где через триста лет будет стоять известный всему миру памятник Богдану Хмельницкому. «Если уж выполнять миссию, так до конца», – с этой мыслью Владимир решительным шагом направился на «стройплощадку».
– Кто здесь старший будет? – строго обратился он к артельщикам, будто не замечая их «бригадира».
– А тебе чего? – спокойно ответил сам Серафим.
– Да проезжал мимо. Смотрю – строительство начинается. Только совсем не по правилам оно. Дай, думаю, узнаю, что за бездарь здесь командует.
Обидные слова не смутили «бригадира», но заинтересовали:
– А ты кто ж такой будешь, мил человек?
– Имя мое тебе знать не надобно. Только человек я государственный. Недавно вернулся из Иерусалима, где встречался с самим патриархом Паисием.
– Значит, из посольских, – утвердительно кивнул отец Серафим. – Не довелось мне побывать в Иерусалиме, да и на встречу с патриархом Господь не сподобил… И что же ты такого неправильного тут увидел?
Илларион понял, что любопытство окончательно победило в отце Серафиме чувство обиды. Взяв «бригадира» под руку, он отвел его в сторонку:
– А ты, уважаемый, посмотри вокруг. Выйдет, к примеру, крестный ход из обители, и во что он упрется? В твое творение, батюшка. Или захотят собраться простые люди, чтобы воздать хвалу Господу нашему у святых стен храма. Так не смогут. Опять же творение твое им и помешает.
Отец Серафим огляделся вокруг, будто впервые видел майдан перед Софией. 
Добродумов решил закрепить успех:
– В Константинополе, или Царьграде, как у нас говорят, перед каждым храмом площадь предусмотрена, да большая. А строения различные стоят вокруг нее. И места много, и ветер не дует.
Для убедительности Илларион поднял с земли щепку и по памяти нарисовал на земле приблизительную схему размещения строений вокруг Софии. На память он не жаловался, да и в центре Киева бывал не раз.
Батюшка еще раз внимательно осмотрелся. 
– Так-то оно, может, и так… Только место для строительства утверждено святейшим. Может, ты и его бездарем обзовешь? – Серафим с усмешкой глянул на Добродумова.
Батюшка-бригадир вызывал у Иллариона все большую симпатию. 
Вытащив из сумки несколько золотых колец и увесистую гривню, он протянул их подьячему:
– Колечки возьми себе на память о нашей встрече. А золото жертвую на строительство храма.
Взвесив на ладони слиток, батюшка спрятал его в глубокий карман рясы:
– А это, пожалуй, для святейшего будет довод. Причем весомый…
Хитро взглянув на Добродумова, отец Серафим направился к своей артели. Через несколько минут мужики стали неспешно грузить свой нехитрый инструмент на телеги. Громыхая рассохшимися колесами, телеги двинулись мимо Иллариона в сторону храма.
На прощание отец Серафим помахал рукой:
– Ну, бывай, незнакомец. Сразу видно: умнейший ты человек. И что славно, умеешь ты убеждать людей.
Добродумов улыбнулся «бригадиру» и уже вдогонку прокричал:
– Смотри, батюшка, скоро буду в этих краях – проверю…
Направляясь к Орлику, он подумал: «Знал бы ты, когда будет это «скоро».

***
Через пару дней Добродумов уже был в Чигирине. Помня о Мисловском, подъехал к дому Кричевского, когда стемнело.
Полковник встретил Иллариона на крыльце, приобнял за плечи, как сына:
– Рад, что ты вернулся живым и здоровым, Ларион. А главное – вовремя, завтра с утречка и вырушаем на Сечь. У меня все готово. Ну а ты, казаче, где пропадал? Рассказывай!
Добродумов на ходу придумал историю об очередном, одному ему известном кладе. Достав из сумки украшения, серебряные и золотые слитки, он разложил добро перед Кричевским.
– Вот это по-нашему. Хорошо ты помолился, Ларион. Только чего же сразу не сказал, я бы с тобой поехал. Уж больно мне нравится старые клады шукать, – признался полковник, с интересом рассматривая «трофеи». 
Настроение его улучшилось, убирая драгоценности в большой полотняный кисет, он объяснил:
– Поиздержался я, пока обоз снаряжал. Гетман дело государственной важности дал, а вот золотым запасом не обеспечил. Выкручивайся, мол, как знаешь. А теперь ехать можно смело.
Перед сном Добродумов спросил у Кричевского:
– Ну а здесь что нового? Какие вести от Богдана?
Полковник не спеша раскурил трубку и, не скрывая радости, стал рассказывать:
– Да новостей-то особых и нет. Лазутчики Чаплинского долго еще крутились вокруг моего дома, пока не поняли, что тебя уже нет. А вот с Сечи есть вести. Верные люди мне донесли, что Богдан вернулся из Бахчисарая. Договорился там с Ислам-Гиреем о союзе против поляков. Передовые отряды басурман уже подходят к Хортице.
Это действительно была хорошая новость. Значит, все идет по плану.
Как и планировал Кричевский, обоз на Сечь выступил рано утром. Впрочем, назвать обозом две телеги да около пятнадцати сопровождавших их казаков было трудно. Телеги сильно задерживали движение, но и без них было невозможно. Полковник собирался обойтись в дороге собственными запасами и не заезжать в села, хотя, имея грамоты от самого Потоцкого, можно было рассчитывать на любую поддержку в любом селе, где был староста или какие другие казенные люди. И все же Кричевский решил не рисковать.
– Времена сейчас смутные, людишки вокруг разные крутятся, – объяснил он свое решение Иллариону. – Чем быстрее мы доберемся до Хортицы, тем будет спокойнее.
Была еще одна причина, по которой пришлось отправиться в путь с телегами, – малолетний сын Богдана. Как ему ни хотелось проехаться верхом, полковник запретил Юрасю даже думать об этом. Добродумов опять надел серую рясу паломника и тоже ехал в телеге, коротая время в беседах с маленьким Юрком. Он рассказывал ему о коврах-самолетах, о высоких-превысоких мазанках и многих других чудесах XX века, которым удавалось найти сравнение в словаре жителей XVII столетия. Вместе они любили поиграть с Волчком и Хватом, алабаи неотступно бежали рядом с телегой своих хозяев. Юрасю особенно нравилось бросать вперед свою шапку, которую одна из собак вмиг приносила обратно.
В таких забавах прошло пару дней. К концу третьего дня Добродумов почувствовал, как изменилось поведение спокойного до сих пор Кричевского, как напряглись казаки из отряда сопровождения. Вокруг все было таким же, как и раньше, – бескрайняя степь, голубое небо, свежий весенний воздух. Но крестьяне смотрели на них настороженно и с подозрением. Шлях, по которому они держали путь, опустел. За весь день можно было встретить два-три небольших купеческих обоза, да и то не всегда. Несколько раз Илларион замечал вдалеке, на высоких, разбросанных по степи курганах, фигуры всадников. А однажды утром им встретился конный казацкий разъезд.
Пока они спокойно и открыто приближались к обозу, Кричевский сказал Иллариону:
– Молодец у меня кум. Ты смотри как дозорную службу поставил – ни одна гадюка незамеченной не подберется.
С дозорными беседовал Добродумов. Он впервые видел подъехавших к ним казаков, да и его никто из них не знал. Илларион спокойно объяснил старшему дозора, кто они такие и зачем едут на Сечь. Рассказал он и кем приходится Богдану маленький мальчик, который спокойно продолжал играть с большим псом.
Напряженность снял один из казаков дозора:
– Слышал я, что у нашего гетмана есть друг. Колдун – не иначе. И всегда ходит с двумя страшными волками.
– То, что друг, – это правда, – подхватил Илларион. – То, что с нечистой силой дружбу водит, – ерунда, не верьте. И не волки его охраняют, а два пса редкой породы. Да вон они, сами можете посмотреть.
Казаки дружно повернулись в сторону Юрка, который сел на Волчка верхом и, размахивая хворостиной, как саблей, кружил вокруг телег.
– Ну а ты, парень, наверное, и есть тот самый друг Хмеля? – обратился к Иллариону старший из казаков.
Добродумов почувствовал, что напряжение, которым были скованы и дозор, и охрана обоза, прошло. Казаки спешились, достали свои люльки-носогрейки и кисеты с табаком, а их командиры отошли в сторонку.
– Вам нужно быть осторожнее. Сейчас в степи кого только не встретишь. Мало того что наши ребята пошаливают под шумок, так еще и татарва дорвалась. Союзнички хреновы… – в голосе старшего дозора чувствовалось неприкрытое презрение.
– А в чем дело? Откуда здесь татары? – спросил Кричевский.
– Откуда, откуда… Из Крыма, откуда ж еще? Богдан союз подписал с ихним ханом. Уже неделю как стоят их шатры под Хортицей, – с раздражением ответил казак. – Если вскорости не выступим на ляхов, басурмане до Киева дойдут. Скучно им, понимаешь. Сучьи потрохи…
Старший дозора зло выругался и сжал рукоять сабли так, что побелели костяшки пальцев.
– Понятно, – коротко ответил полковник. – Надо, Ларион, торопиться. Сердцем чую: Богдану нужна наша помощь.
Дозорный посоветовал в дороге высылать вперед двух-трех казаков.
– Пойдут казацкие секреты – могут стрельнуть не разбираясь, – пояснил он. – Особенно в некоторых из вас.
Казак быстро зыркнул на полковника, выделявшегося среди участников похода богатой одеждой, саблей и пистолями, рукоятки которых были украшены дорогой инкрустацией. Кивнув на прощание, он отдал команду, и через пару минут его отряд скрылся в ближайшей балке. Продолжил свой путь и обоз.
Не раз они добрым словом поминали старшего казачьего разъезда. Когда срочно пришлось прятаться в овраге от татарской сотни, которая, словно голодные волки, рыскала по степным дорогам. Когда ближайшие плавни вдруг ощетинились пиками и мушкетами казачьего секрета. Когда пришлось отстреливаться и уносить ноги от селян, которые в темноте приняли их за «лядских лазутчиков».
На седьмой день пути дозорные, высланные полковником, вернулись с хорошей для любого низового казака новостью: впереди, за излучиной, видна Сечь.

***

– Ну здравствуй, куме! – кумовья обнялись и по христианскому обычаю трижды поцеловались.
– Не думал я, что встретимся при таких обстоятельствах, – издалека зашел полковник.
– Ты, куме, не юли, как вошь на сковородке. Знаю, зачем приехал на Сечь. Будешь меня уговаривать голову еще ниже наклонить перед Владиславом да еще глубже засунуть ее в ярмо Потоцкого. Про твою коронную задачу вся Украина гудит. Только давай об этом поговорим позже…
– Батьку! – Богдан повернулся на крик маленького Юрка.
Путаясь в широких шароварах, мальчик бросился ему на шею. Хмельницкий подхватил сына на руки, поцеловал в обе щеки и бережно понес в хату.
– Да ты, сынку, настоящим казаком стал. Пора тебе саблю острую да коня верного подыскивать.
С Добродумовым гетман встретился уже ближе к вечеру.
– Ну рассказывай, друг мой, как съездил? С чем вернулся? – расспрашивал Хмельницкий, усадив Иллариона за стол, на котором стоял кувшин с вином и тарелка с сыром. – Угощайся, вино славное. Подарок крымского хана.
Добродумов не спеша пил вино и думал, с чего начать свой рассказ. С его отъезда в Чигирин времени прошло вроде немного, а событий хоть отбавляй: Гелена, совет у Потоцкого, нападение Мисловского, поездка в Киев… Илларион решил, что прежде всего нужно рассказать о совете у коронного гетмана Николая Потоцкого.
Богдан слушал его недолго и не очень внимательно, а затем и вовсе прервал:
– Погоди, Илларион. Я тебя не за этим посылал в Чигирин. Ты скажи мне, видел ее? Передал ли ей то, что я просил? Как она там, моя голубка?
Добродумов, тяжело вздохнув и мысленно перекрестившись, рассказал Богдану о том, как встречался с Геленой, как вручил ей фамильное кольцо, как она приняла подарок и что передала в ответ. Увидев иконку, гетман бережно взял ее в руки и отошел к окну. Долго смотрел на лики святых, затем поцеловал икону и перекрестился.
– Значит, любит и ждет. Я знал это. Ничего, недолго осталось. Погоди, любая, вот разберемся с ляхами, а там и с тобой свидимся, – еле слышно промолвил он.
«Уже легче, – подумал Добродумов, – хорошо хоть сначала решил с ляхами разобраться, а уж потом мчаться в Чигирин. Ждут тебя там, гетман. Этого и хотят, чтобы бросил все и приехал к своей любимой. А ловушку если не Чаплинский захлопнет, так Мисловский постарается».
Глядя, как Богдан со слезами на глазах целует подарок Гелены, Илларион окончательно решил, что рассказывать ему о своих подозрениях относительно любимой не следует. Мало того что не поймет, так еще и зарубить сгоряча может к чертям собачим.
Отбросив все сомнения, Добролюбов вышел от гетмана и решительным шагом направился к куреню, который ничем особым не выделялся среди других мазанок Коша. Постучав в небольшое окошко, он толкнул дверь. Из-за стола ему на встречу поднялся хозяин – атаман четырех полков запорожских, правая рука Хмельницкого Максим Кривонос.
– Заходи, божий человек, тебя нам только и не хватало, – с улыбкой встретил он гостя.
Вместе с ним за столом сидело четверо казаков. Как понял Добродумов, это были старшины находящихся в подчинении атамана полков. При виде гостя один из казаков торопливо свернул разложенные на столе карты. Старшины, как по команде, встали и, попрощавшись с хозяином, направились к выходу. Илларион перекрестился на висевшие в углу иконы и присел на лавку, стоявшую у двери. Пока Кривонос провожал своих побратимов, он наблюдал за ним, как будто видел впервые.
Высокий и сухощавый атаман напоминал ему ястреба. Это сходство усиливал большой с горбинкой нос, который не раз становился объектом шуток острых на язык казаков. Длинные, опущенные вниз усы прикрывали тонкие губы, темные глаза и узкие брови делали его лицо утонченным, и если бы не золотая серьга в левом ухе, можно было бы подумать, что это не казацкий атаман, а гоноровый шляхтич.
– Что-то случилось? – то ли спросил, то ли сделал вывод атаман, остановившись перед Илларионом. Широко расставив ноги и сложив на груди руки, он еще больше походил на ястреба, рассматривающего свою добычу.
«Была не была», – подумал Илларион и, поежившись под взглядом Кривоноса, ответил:
– Еще не случилось, но, если не вмешаться, может и случиться.
Больше часа рассказывал Добродумов историю, связанную с «голубонькой» их гетмана. Не забыл упомянуть и о ловком помощнике подстаросты Яне Мисловском, который и придумал эту хитрую западню для Хмеля. Самое удивительное было в том, что Кривонос ни разу не перебил Иллариона. Когда тот закончил, атаман еще долго ходил по тесной мазанке из угла в угол. Наконец сел напротив Добродумова и, достав кисет с табаком, начал неторопливо набивать свою трубку. Сердце у Иллариона сжалось: неужели он ошибся в атамане?
– Ну и что ты предлагаешь? – тихим голосом спросил Кривонос, пристально глядя на Добродумова.

***
Только на следующий день после приезда на Сечь Хмельницкий пригласил к себе парламентера Потоцкого. В канцелярии Коша за большим столом собралась сечевая старшина низового казацтва. В комнате было так накурено, что дым валил из окон, словно при пожаре. Однако неудобство от этого испытывал только один Добродумов. Перед канцелярией собрались простые казаки – весть о приезде парламентеров от «польского круля Владислава» разнеслась по Хортице быстрее ветра.
Полковник Кричевский, понимая всю ответственность момента, приоделся в свои самые лучшие одежды. Войдя в канцелярию, он обратился к Хмельницкому уже не как  к куму, а как к сечевому гетману:
– Вельмошановный пан Богдан Зиновий Хмельницкий, гетман всей Сечи, низового казацтва и всей Украйны! Коронным гетманом Речи Посполитой ясновельможным паном Николаем Потоцким мне, полковнику Станиславу Кричевскому, поручено вручить вам королевские грамоты с предложением прекратить смуту на территории государства польского, распустить всех казаков, как низовых, так и реестровых, всех служивых людей, беглых селян и прочий люд, собравшийся на Запорожской Сечи. В случае неповиновения…
– Хватит, ясновельможный полковник! – перебил Хмельницкий вошедшего в роль парламентера Кричевского. – Мы догадываемся, что будет с нами в случае неповиновения.
Соратники Хмеля одобрительно зашумели и закивали оселедцями. Гул одобрения раздался и с площади перед канцелярией. Некоторые казаки начали палить в воздух из мушкетов. Кричевский с готовностью замолчал. Видно было, что он относился к своей миссии парламентера без особого усердия. Старый вояка хорошо знал характер своего кума и был уверен с самого начала в бесполезности всяких попыток склонить Богдана к миру.
– Завтра же вернешься к своему хозяину, полковник, и передашь ему, – Хмельницкий на секунду задумался, внимательно посмотрел на своих старшин, – и передашь ему, что народ Украины, Хмель со своими побратимами и все низовое казацтво на мировые угоды не пойдут, головы положат за Батькивщину и святую веру!


Сечь. Начало апреля 1648 года

Полковник Кричевский вернулся в Чигирин на третий день. Налегке, без обоза, меняя на ходу лошадей и делая короткие привалы, привычным к походной жизни казакам сделать это было нетрудно. О безопасности парламентеров позаботился сам Максим Кривонос, который выделил им в сопровождение четырех казаков из своей личной охраны. Заехав ненадолго домой, чтобы смыть с себя дорожную пыль и переодеться, полковник направился на доклад к гетману.
Подъезжая к неприступным стенам замка, он вспомнил последний разговор с Хмельницким. Тогда, в канцелярии, поговорить с глазу на глаз с Богданом не удалось, поэтому он не удивился, когда вечером тот пришел к нему сам.
– Не спишь, переговорщик? – усмехаясь в усы, спросил он у полковника.
– Да разве тут заснешь? – Кричевский подхватил шутливый тон кума. – Вот сижу и думаю, как о твоем решении доложить Потоцкому. Он хоть и староват уже, но рука у него тяжелая, так приголубит, что до конца жизни помнить будешь. А не повезет, так и на месте этой жизни лишишься.
-– А ты, когда вызвался ехать сюда, неужели думал, что я подпишу мировую? – уже серьезно спросил Хмельницкий.
– По правде говоря, имел надежду. Но, когда приехал и увидел, сколько народу собралось вокруг тебя, понял… – тут полковник замялся.
– И что же ты понял? Говори, не бойся!
– Понял, куме, что от гетмана Богдана Зиновия Хмельницкого уже ничего не зависит. Украину уже не остановить. А попробуешь помешать – смоет тебя людской поток, как травинку горный ручей, –ответил Кричевский и погасил несколько свечей: не нужно, чтобы лишние глаза видели эту встречу.
– Все так, друже. Я это понял уже давно. И свой выбор сделал. А вот ты – не страшно ли с плохими вестями возвращаться в Чигирин? Может, останешься?
– Нет, куме. Поеду… Завтра же с рассветом и выступлю. Думаю, пользы тебе от меня будет больше, если вернусь к Потоцкому.
Хмельницкий внимательно посмотрел на своего кума, как будто видел того впервые:
– Да, братчику, еще три года назад не думал и не гадал я, что жизнь наша вот так повернется.
Почти до самого утра горела одинокая свеча, тускло освещая фигуры двух старых друзей. Вспомнив былые походы, поговорив о детях, они долго убеждали друг друга, что сделали правильный выбор. Каждый – свой…

Задумавшись, полковник и не заметил, как подъехал к замку. От воспоминаний его отвлек голос подстаросты Чаплинского:
– А вот и славный переговорщик, можно даже сказать герой, к нам пожаловал. А где же ты своего кума оставил? Что, Хмель побрезговал приехать к нам в гости? Или, может, испугался?
Кричевский никогда не любил этого литовского выскочку, но всегда сдерживал себя, зная, что тот ходит в друзьях хорунжего Конецпольского. Сейчас же, с презрением глядя на подстаросту, он дал волю своим чувствам:
– Ты, жаба толстопузая, Хмеля не трожь, потому как и в подметки ему не годишься. Тебя кем здесь поставили? Корыта да бочки считать? Вот и считай. А имя Богдана своим поганым языком не пачкай. Забыл, быдло, что с полковником разговариваешь? Так я батогом напомню!
Чаплинский, который привык видеть Кричевского спокойным и молчаливым, замер на месте. Его нижняя челюсть отвисла, а глаза, и без того выпуклые, от удивления округлились еще больше.
Аудиенция у коронного гетмана была короткой. Потоцкий принял его, сидя в огромном кресле, на темно-зеленой обивке которого был вышит герб Речи Посполитой. Из огромного стеклянного кубка гетман пил мутную на вид жидкость.
– Проходи, полковник, садись. Вот приходится пить эту гадость – лекарь рекомендует от хворей разных. Догадываюсь, что зря ты съездил на Сечь. Рассказывай.
Кричевский, тщательно взвешивая каждое слово, доложил гетману о результатах своей поездки.
Потоцкий слушал его внимательно, и когда полковник закончил свой доклад, спросил:
– Ты мне одно скажи: правда, что Хмельницкий собрал вокруг себя войско большое?
– Истинная правда, ясновельможный пан гетман. Много люду собралось на Сечи, – ответил Кричевский и, не удержавшись, добавил: – А еще больше направляется туда со всех куточков Украины.
Потоцкий, запахнув полы халата, тяжело поднялся из кресла и подошел к столу, на котором были разложены карты и бумаги. Опершись о край стола широко расставленными руками, он долго смотрел на одну из карт. Потом, не глядя на Кричевского и словно разговаривая сам с собой, мрачно произнес:
– Значит, так тому и быть… Сам напросился. Карательные отряды уже готовы. Видит бог, я этого не хотел.
Пересекая замковый двор, Кричевский никак не мог взять в толк: как за такое короткое время поляки смогли собрать и подготовить к походу карательные отряды? Выходит, его с Илларионом задумка о переговорах, которые бы дали Хмельницкому время собрать войско, провалилась? Нужно срочно сообщить об этом Хмелю. Но как?
Из раздумий его вывел голос слуги:
– Пан полковник, ясновельможный гетман просит вас вернуться.
«Что еще?» – раздраженно подумал полковник.
Быстрым шагом он направился в замок. Приближаясь к покоям, которые занимал Потоцкий, он обратил внимание, что на привычном месте нет секретаря и слуг гетмана.
– Ну здравствуй, герой, – вкрадчивый, но уверенный  голос показался полковнику знакомым.
Резко повернувшись, он увидел прямо перед собой Яна Мисловского. Рука привычно потянула из ножен саблю.
– А вот этого мы делать не будем, – ласково, как будто обращаясь к ребенку, сказал «часовщик».
Кричевский не понимал, что с ним происходит: сабля так и осталась в ножнах, все тело обмякло, и ему хотелось только одного – слушать тихий голос этого человека.
Мисловский, не отводя взгляда от полковника, открыл одну из многочисленных дверей замка:
– Мы друзья. Мы сейчас выйдем отсюда вместе. Мы давно не виделись, и нам нужно поговорить. Да, пан полковник?
– Да, – только и сумел выдавить из себя Кричевский, покорно переступив порог полутемной комнаты.
Он долго шел со своим новым «другом» по многочисленным анфиладам замка, то спускаясь, то поднимаясь по ступенькам. Он мог бы идти так вечно, главное, чтобы слышать этот голос. Наконец они оказались в помещении, где не было окон и сильно пахло сыростью. Полковнику показалось, что он даже слышит шум воды. Откуда вода в замке?
– Вот мы и пришли, – не давал ему собраться с мыслями голос «друга». – Садись, разговор будет долгим. Ведь ты же хочешь со мной поговорить?
– Да, – казалось, полковник забыл все другие слова. Да они были и не нужны – главное, чтобы «друг» оставался им доволен.
Где-то рядом раздался шорох, и Кричевскому показалось, что там кто-то стоит, но голос опять не дал ему сосредоточиться:
– Ты, мой любезный друг, недавно виделся со своим побратимом. Его зовут Богдан. Расскажи мне, о чем вы говорили?
«Как я могу рассказать? Это же наша с Хмелем тайна», – подумал полковник. Но при этом ему так захотелось не подвести своего нового «друга»… Его рассказ длился долго. Удивительно, но он смог вспомнить все до мельчайших подробностей. Вспомнил и ночную беседу с Богданом…
Он устал… Устал так, словно весь день помогал чумакам грузить двухпудовые мешки с солью. Ему очень хотелось спать. Но голос «друга» просил продолжать рассказ.
Наконец из темного угла раздался голос:
– Хватит. Все понятно.
Глаза Кричевского застилал туман, но он увидел перед собой глиняную кружку, которую протягивал ему человек, очень похожий… На кого же он похож? Кричевский выпил содержимое кружки и тут же вспомнил, на кого похож этот добрый человек:
– Жаба… Толстопузая жаба…
Полковник схватил Чаплинского за горло так, что приподнял его грузное тело над полом. Но в это время его новый «друг» достал из-за пазухи что-то похожее на ножны и направил их на Кричевского. Это было последнее, что увидел старый вояка. Острое лезвие, которое вылетело из «ножен», угодило полковнику прямо в глаз.
– Кто просил вас, пан подстароста, выходить из своего угла? Все шло по плану, – недовольно буркнул «часовщик». – Еще минута – и вы бы, ясновельможный, отдали Богу душу.
– Не смог сдержаться. Хотел сам подать этому вояке кружку с ядом, – ответил, потирая шею, Чаплинский, стоявший над телом полковника.
«Часовщик» нащупал ручку крышки, которая закрывала люк колодца, и приподнял ее – звук воды стал громче. Затем, обыскав карманы полковника и выдернув клинок, одним рывком приподнял тело и без колебаний опустил его вниз.

***
Богдан проснулся рано. Солнце, словно стесняясь, скромно показало свои первые лучи. За окном было тихо, только где-то вдалеке послышалось блеяние ягненка, но и оно резко оборвалось. Тишина заполнила горницу…
Одевшись, он заглянул в комнату, где спал маленький Юрко. Сын уговорил отца разрешить ему остаться на несколько дней, прежде чем его отправят в Суботов. Поправив одеяло, Богдан долго смотрел на сына. Юрась был очень похож на умершую жену – такие же тонкие губы, нос с небольшой горбинкой, маленькая родинка на правой щеке. Любил ли он Ганну? Этот вопрос Богдан и сам задавал себе не раз. Особенно в последнее время…
Встретив Мотрону, он пытался найти в ней черты своей первой жены. И не находил. Благодаря отеческой заботе Мотрона не знала, что такое работа в поле от зари до зари, что такое работа за прялкой по ночам. Не знала она и многого другого, с чем сталкивались ее сверстницы в украинских селах и на хуторах. Поэтому и выросла изнеженной, с белоснежной кожей, узкими бедрами и тонкими пальцами. Одним словом – ляшка. Богдану было неприятно, когда его старший сын Тимош так называл Мотрону. Но он его не одергивал. Чувствовал, что это вызовет еще большую неприязнь сына к девушке. Сыновья…Богдан не раз благодарил Бога за такой подарок. Три сына – какой казак не будет этим гордиться? Уже не три – два. Нет Остапа, царство ему небесное… Хмельницкий перекрестился и тихонько, чтобы не разбудить Юрка, вышел из хаты.
Попросив казачка привести коня, он медленным шагом направил его на окраину Коша. Сюда, к небольшому одинокому кургану в степи, Богдан в последнее время наведывался часто. Отпустив коня, он поднялся на вершину и, раскинув руки, лег на спину.
Он любил это время года. В низинах самых глубоких балок еще лежали островки снега, воздух пощипывал утренней прохладой, степные речки и ручьи только набирали свою силу… Но весна уже пришла в степь. По обрывистым берегам речек и оврагов проявилась своей желтизной мать-и-мачеха, зацвел шафран, листья боярышника зазеленели на еще хрупких после зимы ветках. Если прислушаться, по ночам можно услышать курлыканье журавлей, спешащих на север.
Тяжелые думы в последнее время одолевали Богдана. Да, выбор сделан. Но правильный ли этот выбор? Тысячи людей поверили в него и доверили ему свои жизни. Да что люди! Доля любимой Украйны в его руках. А справится ли он? Хватит ли у него сил? Страх… Липкий, противный… Не за себя. За тех, кто поверил ему и стал рядом с ним. Страх… А что будет с детьми в случае поражения? Он знал, как поступает шляхта с теми, кто пошел против них. Страх… А у него самого, Богдана Зиновия Хмельницкого, хватит ли у него мужества умереть с честью?
Выстрел из мушкета заставил его отвлечься от тяжелых дум. Спустившись с кургана, Богдан повернулся к древней насыпи и погрозил кулаком: «Смотри мне, расскажешь кому…»
Казачий Кош просыпался. Зажглись первые костры под казанами с кулишом и рыбной юшкой, мальчишки-казачки выгоняли в степь лошадей и небольшие отары овец. За несколько последних недель Сечь преобразилась. Среди казаков можно было встретить их непримиримых врагов, а сегодня союзников – крымских татар. Много крестьян, которые поверили призыву Богдана, бросили свои ущербные поля и присоединились к вольному люду. Много торговцев, или, как они себя называли, маркитантов, с подводами, полными товара, которые заняли в округе все свободные места. Много цыган-кузнецов с переносными наковальнями и мехами для воздуха со всех сторон звенели своими молотками. Был даже один «хранцузяка», который по звездам мог предсказать будущее. Кого только не было в конце апреля 1648 года в этом котле под названием Запорожская Сечь…
Стреляли ближние дозорные, которые поймали лазутчика. Тот был без сознания, лицо и нижняя часть груди в крови. Окатив парой ведер воды, привели его в чувство. Богдан подошел ближе и вместе с другими казаками наблюдал, как Богун вел допрос пленного. Пленник, особо не упрямясь, сообщил, что передовые отряды поляков находятся совсем рядом. Их задача – перехватывать группы людей, идущих на Сечь, и возвращать их назад. В случае неповиновения – уничтожать. Таким образом, полякам удалось вернуть в Крым несколько небольших отрядов татар. Правда, за это татары потребовали большую мзду – кроме денег, еще и лошадей. Случалось, в качестве платы за предательство поляки отдавали на растерзание басурманам украинские села. Сам же коронный гетман Потоцкий с основными силами карательной армии подходит к Корсуню.

***
Коронный гетман устал… Годы были уже не те, чтобы сутками сидеть в седле. В последнее время он больше привык к удобному креслу и перинам, набитым мягким пером. Поэтому, когда основные силы карательной экспедиции подошли к Корсуню, он отдал приказ военному гарнизону строить фортификации для длительного стояния. Не всем это понравилось. Особенно недовольны были молодые шляхтичи, которые так и рвались напоить свои сабли кровью запорожской голытьбы.
Потоцкий их понимал. С юности он обладал большой силой в руках. Наверное, именно тогда завистники и наделили его прозвищем, которое сохранилось за ним на всю жизнь, – Медвежья Лапа. Он легко гнул подковы, одной рукой удерживал за узду норовистого жеребца, саблей мог часами отбиваться от двух, а то и трех противников. И это при том, что сабля Потоцкого была сделана по специальному заказу с учетом его роста и силы. Давно уже он не вынимал ее из ножен. Даже желания такого не возникало. Это дело молодых.
Поэтому он не стал перечить своему сыну Стефану, который вызвался возглавить передовые отряды польских жовниров, и те выдвинулись по правому берега Днепра почти до самого Запорожья. А там уже и Сечь. Старый Потоцкий был спокоен: Стефан вырос настоящим лыцарем – смелым и в то же время рассудительным и хладнокровным в бою воином. Кроме того, рядом с ним всегда находился верный слуга – подстароста Чаплинский, который сам вызвался сопровождать младшего Потоцкого. А Чаплинский – лис еще тот. Хитрый, верткий и безжалостный. Правильно говорят: нет зверя страшнее старой лисы. В общем, пусть молодые повоюют. С этими мыслями Потоцкий снова налил в кубок вина и принялся уже в который раз рассматривать по карте диспозицию своих войск.
Кроме того что Стефан Потоцкий был смел, он был еще и умен. Ему сразу стало ясно, что этот старый лис Чаплинский увязался за ним не просто так. Особенно подозрительным был его помощник, некто Мисловский. При их первой встрече юноша почувствовал на себе его пристальный взгляд. Было в этом взгляде что-то нехорошее, мутное, и Стефан старался вообще не смотреть на этого «часовщика». Юноша не мог понять, почему – «часовщик»? Мисловский был похож на кого угодно, только не на часовщика. Сходство заключалось разве что в том, что сам он напоминал сжатую до упора пружину, готовую распрямиться в любой момент. Этот Мисловский все время крутился возле Чаплинского. И только последние несколько дней его не было видно рядом со своим хозяином.
– Пан подстароста, – спросил Стефан у Чаплинского, – а куда это пропал ваш помощник? Дня три его не вижу.
– Скоро должен вернуться. Я оправил его с одним верным человечком прямо на Сечь. Пусть на месте посмотрят на этого бандита Хмельницкого, а заодно послушают, о чем там эти казарлюги  шепчутся, – Чаплинский отвечал уверенно, как будто равный равному, и только в самом конце наклонил голову в знак уважения перед младшим Потоцким.
Мисловский вернулся ближе к вечеру, один, без своего напарника, которого захватил казацкий дозор. Отрываясь от преследователей, он стал уходить не в степь, как это сделал несчастный, а, наоборот, устремился туда, где никто и не подумает его разыскивать, – к самому центру Запорожской Сечи.
Следуя только одному ему известной логике, «часовщик» даже подошел к толпе зевак, окруживших Ивана Богуна и дававших советы казацкому старшине, как быстрее развязать язык лазутчику.
– Соли ему на кровянку треба посыпать – враз стрепенется, – со знанием дела буркнул кряжистый с виду казак.
– Да что твоя соль! Ему сала за шкуру надо залить, – орал рядом невысокого росточка казак, словно занимался этим каждый божий день.
– А давайте от него сабелькой кусочки отщипывать, – предложил еще какой-то знаток этого ремесла.
Мисловский не особо прислушивался к голосам советчиков, да и дальнейшая судьба лазутчика, который до недавнего времени был его помощником, «часовщика» больше не интересовала. Все его внимание было сосредоточено на мужчине, перед которым расступились казаки. Мисловский сразу понял, что рядом с ним стоит Хмельницкий. Рука сама собой потянулась за пазуху, где был спрятан нож. Одно движение – и его миссия будет выполнена. А там будь что будет…
Грозное рычание остановило его и заставило оглянуться. Он увидел грозного вида пса, порода которого была ему хорошо известна. Алабай принюхивался к толпе казаков, среди которых был и Мисловский. Сюда же спешил и тот, ради кого «часовщик» вызвался идти в разведку. Добродумов в рясе паломника и в сопровождении еще одного пса быстрым шагом пересекал площадь. Мисловский живо представил себе, что сделают с ним эти два пса, если он вытащит нож. Отступив в толпу на шаг, потом на два, он незаметно покинул площадь. На удаляющуюся фигуру казака никто не обратил внимания. Только два алабая долго втягивали ноздрями воздух, как будто находились на охоте и чувствовали запах хищника.

***
Добродумов уже несколько дней не мог встретиться с Богданом. Вернувшись из Чигирина, он увидел перед собой совершенно другого человека. Взгляд Хмельницкого стал цепким, движения быстрыми, речь отрывистой и более четкой. Он не говорил – он отдавал приказы. Просыпаясь с рассветом, гетман не жалел ни себя, ни своих подчиненных: проводил совещания с казацкими старшинами, встречался с торговцами, сам проверял качество пороха, руководил пристрелкой гармат, выслушивал доклады казаков-пластунов о передвижениях польских отрядов.
Сергеев знал такую особенность деятельных натур, не зря слушал лекции по практической психологии в школе бизнеса. Такие люди настолько увлекаются процессом подготовки к чему-то важному, что могут напрочь забыть о конечной цели этих приготовлений.
В который раз Илларион успокаивал себя тем, что его решение встретиться с Максимом Кривоносом было правильным. Когда Добродумов без раздумья ответил атаману, что нужно сделать с Геленой, Кривонос долго смотрел на него.
– А ты, хлопец, не такой простак, как многие думают. Только одного не пойму: тебе самому зачем это нужно?
Илларион долго рассказывал атаману о том, как он ненавидит ляхов и сколько крови они пролили на Украине; про Господа нашего, который плачет кровавыми слезами, видя, как уничтожается вера православная.
– Хватит, остынь  малость, чай,  не на проповеди, – перебил его Кривонос. – Правильно мы сделали, когда ввели закон не пускать этих чертей в юбках на Хортицу. И угораздило же нашего Хмеля связаться с этой нечистой силой, да еще в такое время.
Атаман с досады так ударил кулаком по столу, что перевернул кринку с водой, которая, упав на пол, разбилась на мелкие кусочки.
– Ладно, добрый человек, ступай себе с богом, ты свое дело сделал. Дальше мо-им хлопцам работенка будет. Пусть в Чигирин съездят, разомнутся маленько. А то засиделись, словно малые дети на печи.
Встав пораньше, чтобы застать Богдана на месте, Добродумов направился к центру Коша. По дороге он заметил казака, одна нога которого была прикована железной цепью к гармате. Внешний вид несчастного поразил уже ко всему привычного Иллариона. Шаровары и сорочка казака настолько износились, что расползались при малейшем движении. Кроме этого ветхого тряпья, на нем был только шнурок с медным крестом. Казак смотрел на Добродумова безразличным взглядом. Илларион знал, что так на Сечи наказывают за мелкие провинности перед побратимами, обычно за денежные долги.
– За что тебя так? – не удержался он от вопроса.
– За дело, тебе то что? Ступай своей дорогой, – слабым голосом, но с достоинством ответил тот.
– Так ты здесь уже больше недели сидишь. Скоро в поход – один останешься.
– Ничего. Ежели что, я догоню, – ответил казак и попытался плюнуть Добродумову под ноги, но попытка оказалась неудачной. Жажда настолько замучила его, что он еле ворочал языком.
Добродумов достал несколько монет из пояса:
– Давай я за тебя долг заплачу. Нам такие лыцари в походе нужны.
– Спрячь, божий человек, свои денежки. Никому я не должен. Василь Люлька чист перед Господом и братчиками, как роса небесная. Я себя сам приковал. Еще дня два-три выдюжить надо. Ничо, стерплю. Прощаюсь я... – казак замялся, но, увидев живой интерес в глазах паломника, продолжил: – Уж больно я горилку люблю. Как встречусь с ней, расстаться не могу. Сам говоришь: скоро в поход. А какой из меня вояка, ежели саблю пропил, пистоль пропил, сапоги пропил. Хорошо хоть коня у меня никогда не было, а то помер бы… Вот и приковал я себя к гармате, чтобы прощаться с оковытой было легче, будь она неладна…
Добродумов уже по другому, с уважением, посмотрел на страдающего казарлюгу и в который раз подумал о том, что пора казацкому воинству выступать в поход. Иначе перегорит огонь ненависти в груди не только у Богдана, но и у таких вот простых вояк, как этот вроде бы неказистый и довольно жалкий с виду Василь Люлька.
Подходя к канцелярии, Добродумов обратил внимание на четырех казаков, которые не спеша снимали седла со своих коней. Это были люди Максима Кривоноса, которые сопровождали полковника Кричевского в Чигирин. «Быстро же они обернулись», – подумал Илларион, входя в просторное помещение сечевой канцелярии.
В комнате было шумно. Около десятка казацких старшин и сотников пытались одновременно в чем-то убедить друг друга. Из всех Добродумов знал только Богуна и Кривоноса. Ну и, конечно, Богдана.
Богдан… Мельком глянув на Хмельницкого, Илларион не узнал его. Побледневшее лицо атамана больше напоминало гипсовую маску. Его застывший взгляд был растерянным и опустошенным. Но больше всего Иллариона поразило другое: опираясь руками о дубовую столешницу канцелярского стола, Богдан то сжимал, то разжимал кулаки. Одному Богу известно, кого сейчас держали эти руки… Побелевшие от напряжения пальцы и вздувшиеся на руках вены говорили о том, что пощады врагам не будет.
Добродумов с трудом протолкался к Богуну, который, как и другие казаки, продолжал что-то доказывать двум сотникам своего полка.
– Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит? –обращаясь к полковнику, прокричал Илларион.
Заметив Добродумова, Богун направился к выходу. Илларион догнал его на крыльце.
– Тут такое дело, – неторопливо и уже нормальным голосом рассказал он Добродумову, – сегодня под утро вернулись хлопцы Кривоноса, которые сопровождали Кричевского в Чигирин. Беда там. Пропал пан полковник. Пошел на доклад к старой лисе Потоцкому и домой не вернулся. Ну да это ладно, он за себя постоять умеет, даст бог, объявится. Тут другое… В покоях дома Чаплинского нашли нашу Мотрону…
– Что ее искать, – не выдержал Добродумов, – я сам с ней недавно виделся. И именно там.
– Так-то оно так, – опять начал вслух размышлять Богун, – только нашли ее со шнурком на шее. Нет больше Мотроны…
«Со шнурком на шее… Вот, значит, как…» – Илларион живо представил себе эту картину. Тело Гелены лежит поперек кровати. Длинные рыжеватые локоны волос разметались по белоснежным простыням. Тонкие пальцы правой руки пытаются сорвать с шеи черный шнурок.
Добродумову хорошо был известен такой способ казни, когда приговоренному к смерти на блюде подносился черный шнурок. Приговор, как правило, приводился в исполнение тут же.
– Тпру-у-у! Стоять, холера ясная, – вывел Иллариона из раздумий голос одного из казаков, который пучком соломы вытирал бока своему жеребцу.
Он был из тех, кто, едва не загнав лошадей, принес из Чигирина новости, которые до сих пор обсуждались в канцелярии. Было видно, что эти казаки, ухаживая за лошадьми, внимательно прислушивались к беседе Богуна с Добродумовым. Посмотрев на них, Илларион понял, что Кривонос сдержал свое слово и позволил своим «малым деткам слезть с печи и размяться».
***
Мотрона никогда не была в Варшаве. Но она так хотела увидеть этот город.
– Вот подрастешь, солнце мое ненаглядное, – говорил отец, обращаясь к дочери, – приедет за тобой самый гоноровый во всей округе шляхтич, в карете с позолотой, с перьями в шляпе, и заберет тебя, моя красавица, аж до самой Варшавы.
С тех пор много воды утекло. Не стало самого близкого на свете человека. Из родных стен она перебралась в дом пожилого, но доброго друга отца. Мотрона выросла… И все это время она вспоминала слова отца о принце, который непременно увезет ее в Варшаву.
Данило Чаплинский принцем никогда не был. Этого маленького, с небольшим животиком человечка даже красивым назвать было трудно. Но он пообещал забрать ее в Варшаву. Точнее, не он, а его помощник – Ян Мисловский.
– Запомни, Гелена, – говорил он, пристально глядя девушке в глаза, – твое будущее зависит от тебя самой. Чтобы увидеть Варшаву, нужно немного постараться и кое-что сделать. Не отталкивай Богдана, говори ему, что любишь его, что жить без него не можешь. Сделай так, чтобы гетман приехал к тебе сюда, в этот дом.
Но вместо Богдана приехал красивый молодой человек с обходительными манерами и нежными руками. Это Мисловский посоветовал Гелене встретиться с Добродумовым в доме. Даже когда они с Илларионом целовали друг друга в постели, «часовщик» находился в соседней комнате. Заманив Добродумова в западню и поняв, что ничего от него не добьется, Мисловский приказал Гелене развязать пленника и помочь ему выбраться из замка. Не понимая, что задумал помощник Чаплинского, девушка сделала все так, как он приказал. Она была даже рада, что помогает Добродумову покинуть дом. Чем-то этот молодой человек ей нравился. Как жаль, что он не шляхтич и родом не из Варшавы…
В тот вечер Гелена была в своей комнате одна. Впрочем, она уже к этому привыкла. Несмотря на то что они с подстаростой обвенчались в церкви и перед Богом считались мужем и женой, Чаплинский не баловал свою молодую супругу вниманием. На то были особые причины. Придя в первый же после венчания вечер в ее покои, новоиспеченный супруг накинулся на нее с бешеной страстью. Сорвав с молодой жены платье, он грубо повалил Гелену на кровать. Изо рта подстаросты потекла слюна. Уже через пару минут она поняла, что на большее ее супруг не способен…
Вот и сегодня, сидя перед зеркалом, Гелена уже в который раз представляла себе улицы Варшавы, богатый экипаж, запряженный четверкой породистых рысаков, себя под руку с молодым красивым шляхтичем, у которого такие нежные пренежные руки…
Шорох из глубины комнаты заставил ее обернуться. Никого… Гелена поднялась и подошла к кровати, на ходу расстегивая крючки корсета. Последнее, что она успела увидеть, – длинный шелковый шнурок, мелькнувший у нее перед глазами…


Апрель – май 1648 г. Желтые Воды

Стефан шел по длинному коридору, и его шаги, усиленные звуком кавалерийских шпор, отдавались звонким эхом где-то в глубине здания. Накануне адъютант отца передал ему просьбу срочно явиться на военный совет. В приемной коронного гетмана собрались командиры отрядов Войска польского, задачей которых было скорейшее уничтожение бунтовщиков. Всех их Стефан хорошо знал. Вот чуть в стороне от других о чем-то задумался полевой гетман Мартин Калиновский, машет ему рукой бесшабашный есаул Барабаш, у окна расположились Стефан Чарнецкий и Сапега, у самой двери неподвижно застыл чем-то похожий на циркуль комиссар Шемберг. Коротко кивнув им, молодой Стефан Потоцкий прошел в кабинет отца.
Коронный гетман Речи Посполитой Николай Потоцкий рад был видеть сына. Приобняв Стефана, он внимательно посмотрел на него.
– Ну что, не надоело еще мотаться по степи? – спросил старший Потоцкий. – Хочу поговорить с тобой наедине, сынок. Тебе двадцать лет, тебя любят и уважают солдаты. За такого сына мне не стыдно.
Стефан впервые услышал такие слова от отца и даже обрадовался, что, кроме них, в кабинете никого нет, – его щеки покраснели, а на глаза навернулись слезы.
Между тем гетман продолжил:
– Ты еще молод, очень молод. Но время летит быстро… Не успеешь оглянуться, как лучшим твоим собеседником станет придворный лекарь со своими пиявками. Пора подумать о твоем будущем серьезно. Хочу поручить тебе дело, после которого булава гетмана будет в твоих руках.
Сердце Стефана забилось так, что он испугался, как бы не услышал этого стука отец. Об этой минуте он мечтал давно. С того момента, когда его, десятилетнего мальчишку, впервые посадили в седло и дали в руки саблю. Не деревянную игрушку, а настоящую, острый тяжелый клинок которой отдавал холодным с синевой отливом. Сколько раз он в мечтах слышал голос: «Стефан, готов ли ты стать на защиту Отчизны и всего народа польского?» И вот этот миг пришел…
Прохаживаясь вдоль длинного стола и изредка поглядывая на сына, Николай Потоцкий не переставал говорить:
– Хмельницкий рядом. Войско он собрал большое. И татары вокруг него, как мухи над падалью, вьются. Но кто в этом войске? Пропойцы-казаки да голытьба подзаборная, которая и саблю в руках никогда не держала. Надавить на них хорошенько кавалерией – и разбежится это отребье, так что пятки да голые задницы будут сверкать по степи до самого Перекопа.
Коронный гетман говорил так уверенно, что в воображении Стефана возникла яркая картинка: степь, укрытая зеленым ковром весенних трав, седой ковыль на склонах балок и черные точки – люди-букашки, расползающиеся в разные стороны из-под копыт польской конницы.
– Одним словом, сын, хочу, чтобы именно ты возглавил передовой отряд нашей армии. С тобой пойдет комиссар Шемберг. Этот немец знает толк в военных штудиях и в походе тебе не помешает. Ты поведешь кавалерию, а пехоту мы отправим по Днепру на лодках-байдаках. Ими будет командовать твой друг есаул Барабаш.
Подойдя к столу, Потоцкий развернул карту, которую делила пополам извилистая линия Днепра. Он ткнул в нее толстым пальцем:
– Вот здесь, под Кодаком, вы объединитесь. Ну а дальше все в руках Господа нашего и в твоих, Стефан. Я верю в тебя, сынок.
Чтобы скрыть волнение, Стефан приблизился к столу и тоже склонился над картой. Тишина повисла в кабинете…
Истолковав поведение сына по-своему, Николай Потоцкий подошел к юноше и, положив ему руку на плечо, сказал:
– Не бойся, сынок, я буду рядом. Вместе с полевым гетманом Калиновским мы будем от тебя на расстоянии однодневного перехода.
Справившись с волнением, со всей твердостью в голосе Стефан ответил:
– Спасибо, отец, я не подведу.
Обняв и трижды перекрестив сына, Потоцкий дал команду адъютанту пригласить командиров на военный совет.

***
Ян Мисловский старался ехать так, чтобы не терять из виду Стефана Потоцкого, который вместе с комиссаром Шембергом возглавил колонну польской кавалерии. Наблюдая за юношей, Ян снова и снова вспоминал легенду, которая из поколения в поколение передавалась в роду Мисловских. Легенду, которая во многом определила его судьбу и забросила в далекий XVII век.
Николай Потоцкий никогда не был бабником и на юбки, вертевшиеся перед молодым и знатным шляхтичем, не обращал внимания. Он любил свою жену. Любил так, как может любить немножко грубоватый, сильный, ростом под два метра мужчина маленькую хрупкую женщину, которую он часами мог носить на руках. Одна беда… Они уже несколько лет были вместе, а Бог не даровал им деток. А ему так хотелось, чтобы у него, наконец, появился наследник. Наверное, поэтому он пригласил к себе в поместье на должность экономки красивую молодую девушку, которая сразу ответила взаимностью на чувства хозяина. При родах она умерла, и ее имя было забыто. Но на свет появился малыш, в котором Николай Потоцкий видел своего наследника. Однако Богу было угодно, чтобы его жена, уже и не надеявшаяся познать радость материнства, произвела на свет мальчика, которого назвали Стефаном.
Примерно через год Потоцкий отправил внебрачного сына вместе с кормилицей на один из дальних хуторов, находившихся во владениях магната. Мальчика назвали Томашем, а фамилию дали, как у умершей матери, Мисловский.
Соглашаясь на путешествие в XVII век, Ян рассчитывал попасть в то время, когда на свете уже был маленький Томаш, но еще не было Стефана. Он хотел сделать так, чтобы его никогда и не было. Но при заброске произошла ошибка в двадцать лет. Ян разыскал Томаша Мисловского, которому совсем недавно исполнился двадцать один год. Высокий, широкий в плечах, как отец, Томаш служил помощником ксендза в небольшом сельском приходе на западной окраине Речи Посполитой. Понаблюдав за своим далеким предком несколько часов, Ян понял, что тот не жалуется на судьбу и ему нет никакого дела ни до Николая, ни до Стефана Потоцкого.
Томаш Мисловский был вполне доволен тем, как сложилась его жизнь. Недоволен этим был Ян Мисловский. Однако изменить порядок вещей  он уже не мог. Но повлиять на дальнейший ход событий было в его силах. Именно поэтому несколько недель назад он отпустил захваченного в плен Добродумова, который и должен был отомстить всем Потоцким. Да так отомстить, чтобы пятно позора осталось на этой фамилии на века.
Увидев, что Стефан в очередной раз остановился на высоком холме и всматривается вдаль, Ян Мисловский направил к нему своего коня.
– Не угодно ли вельмошановному пану воспользоваться моей подзорной трубой? – спешившись и склонив в почтении голову, обратился он к Стефану Потоцкому.
Но тот, словно не услышав Мисловского, даже не обернулся в его сторону. Пришпорив коня, Стефан вновь занял свое место в авангарде боевого построения конницы. Ян так и остался стоять с протянутой рукой, нервно сжимая побелевшими пальцами подзорную трубу.
***
В сечевой церкви звонили колокола. Только что закончился большой молебен, на котором казаки получили благословение на ратный подвиг. Они давно ждали этого дня. Казацкие клейноды и хоругви, торжественно покачиваясь, заняли свое почетное место во главе войска перед отцами-командирами.
Татарские разъезды донесли, что поляки под началом Стефана Потоцкого стали лагерем недалеко от Кодака. Хмельницкий отдал команду всем полкам выступать немедля. Громыхнула сечевая гармата. Сотни людей и лошадей, повинуясь единому порыву, двинулись из Сечи в степь.
На одном из пригорков сидел слепой дед-кобзарь. Мальчишка-поводырь, намаявшись за день, мирно посапывал рядом. Седая чуприна деда была лихо закручена за ухо, а багровые шрамы через все лицо говорили о том, что ему есть о чем петь в своих думах. Уставясь слепыми глазницами перед собой, старый кобзарь прислушивался к тому, что происходило перед ним на степной дороге. Его сухие, потрескавшиеся от жары губы шептали «Любо…Любо…».
Взяв в руки кобзу, дед долго подкручивал ее рассохшиеся колки, а потом ударил по струнам. Голос старика оказался на удивление молодым и звонким:

Ой, у полі могила, широка долина, сизий орел пролітає;
Славне Військо, славне Запорізьке, у поход виступає.
Ой, у полі могила, широка долина, сизий орел пролітає;
Славне Військо, славне Запорізьке а як золото сяє.
Добродумов ни на шаг не отходил от Хмельницкого. Под охраной казацкой сотни гетман со своими полковниками вырвался вперед.
Переправившись вброд через мутные воды степной речки, которую местные жители прозвали Желтая Вода, он обратился к Кривоносу:
– Максим, поторопи наших. Скоро стемнеет. Я хочу, чтобы до темноты мы успели разбить здесь лагерь.
– Зачем, Хмель, такое говоришь? – вмешался в разговор перекопский мурза Тугай-бей. – Посмотри, какая грязный и вонючий вода в этой речка. Чем лошадь поить будем?
Для убедительности командир татарской конницы даже плюнул в сторону речки.
– А ведь Тугай дело говорит, – поддержал мурзу Максим Кривонос. – Потравим конячек к бисовой матери, а братчики-казачки своим говном загадят всю Украину аж до Батурина.
Полковники и низовые атаманы засмеялись и одобрительно закивали головами. Добродумов, который из истории хорошо знал, как протекала битва под Желтыми Водами, понял, что настал самый ответственный миг его миссии. Еще минута – и Богдан даст команду идти к Ингульцу.
Спешившись, Илларион подошел к Хмельницкому и, взяв его коня под уздцы, тихо сказал:
– Пан гетман, разреши тебе слово молвить секретное.
Отцы-командиры продолжали галдеть, обсуждая предложение мурзы. Добродумов отвел коня Хмельницкого в сторону.
Богдан легко соскочил на землю и раздраженно спросил:
– Что, Ларион, опять твои видения? Мутная вода в речке станет сладким вином? Или – еще краше – ляхи дали деру?
Добродумов, глядя прямо в глаза гетману, ответил:
– Да, пан гетман, насчет ляхов ты прав. Не пройдет и суток, как они будут разбегаться в разные стороны, как зайцы при хорошей облаве. Но для этого ты должен кое-что сделать.
– Не томи, божий ты, в духа мать, человек! Каждая минута дорога, а он мне байки про охоту собрался рассказывать, – вскипел Богдан и в нетерпении ударил плетью по голенищу сапога. – Если что по делу есть, кажи!
– Все знают, что у поляков конница сильная, так? Так, – Добродумов старался заставить гетмана рассуждать вместе с ним, чтобы, когда дело дойдет до главного, у Богдана сложилось впечатление, будто этот план придумал он сам. – Все знают, что командует кавалерией молодой Потоцкий, так? Так. И все знают, что мальчишка мечтает прославить себя в битвах. Все это мы и должны использовать против него.
Успокоившись, Хмельницкий поглаживал коня и внимательно слушал Иллариона, кивая головой и соглашаясь с его рассуждениями.
– И речка эта мутная, и вон тот лес, – Добродумов указал на черную полоску деревьев, видневшуюся невдалеке, – и эти глубокие балки вокруг – все это не даст кавалерии Потоцкого разгуляться в бою на полную свою силу. Да и казачки, чай, не пальцем деланые, кое на что способны.
Внутренне радуясь тому, что в школе всегда любил историю родной страны, Добродумов предложил Хмелю выкопать ямы-ловушки вдоль Черного леса, отправить в засаду Максима Кривоноса с небольшим отрядом и, самое главное, подумать над тем, кто ценой своей жизни сможет заманить в эту ловушку молодого и горячего Потоцкого.
К большому удивлению Добродумова, Хмельницкий думал недолго.
Оглядевшись по сторонам, как будто видел эту округу впервые, он хлопнул Иллариона по плечу и сказал:
– Ты, Ларион, прямо как Юлий Цезарь: «Veni, vidi, vici». Пришел, увидел, победил. Должен тебе сказать, что я приблизительно так и думал. Ты лишний раз убедил меня в этом: биться будем здесь!
Богдан вскочил в седло и направил коня к своим побратимам.
Оглянувшись на Добродумова, весело крикнул:
– Не отставай, Цезарь! Нужно еще нашего братчика-татарчика уговорить испить желтой водички!

***
Возвратясь вместе с Богданом в казацкий лагерь, Добродумов удивился тем переменам, которые произошли за время их отсутствия. Только теперь Илларион понял, зачем в обозе было столько возов, обитых железными пластинами. Поставив их по кругу и накрепко соединив железными скобами и цепями, казаки за несколько часов построили полевой лагерь, способный отразить нападение врага не один раз. Недалеко от казаков расположились и их союзники. Многочисленные дымы над кострами и запах жареного мяса говорил о том, что татары так же неприхотливы к походным условиям, как и их кони.
На военном совете, который Хмельницкий собрал на следующий день, царило приподнятое настроение. Было видно, что казацкая старшина, как и вся Запорожская Сечь, рвалась в бой и была уверена в победе.
– Ну вот что, отцы-командиры, – обратился к ним Богдан, и разговоры сразу же прекратились, – мы все добре знаем, что кавалерия у поляков – это сила. Если мы лишим младшего Потоцкого этой силы, тогда можно будет с ним разговаривать на равных. А в этом нам поможет наша родная земля.
Острые на язык и не признающие никаких авторитетов казаки внимательно слушали своего гетмана. Кто-то из них сосредоточено крутил свой ус, кто-то теребил темляк сабли, а кто-то, достав люльку, так и забыл ее раскурить.
– А сделаем мы, братцы, вот что…
Хмельницкий кратко отдавал команды своим побратимам. Одних пеших казаков он послал на опушку Черного леса рыть ямы-ловушки, других – завалить деревьями все дороги и тропинки вокруг Княжьего Байрака, глубокого урочища неподалеку от лагеря поляков, третьих – оправил к Днепру, где, по данным разведки, должны пристать лодки-байдаки с польской пехотой.
– Илларион, – обратился он к Добродумову, который стоял позади, среди подхорунжих и есаулов, – айда со мной! Хочу я с этими реестровыми, которые плывут на помощь Потоцкому, сам погутарить. Только сними ты эту рясу серую, а то как баба на козе. Аж стыдно рядом ехать.
Все вокруг засмеялись и дали волю своим языкам. Кто-то советовал козе хвост заплести, кто-то щеки напомадить, кто-то интересовался наличием подштаников под рясой…
– Терпи, парень, – Максим Кривонос по-приятельски хлопнул Иллариона по плечу, – казаку если не война, то горилка. Если не горилка, то дай позубоскалить. А над кем – ему, голозадому, без разницы…
Выехав с Хмельницким на берег реки, Добродумов придержал своего Орлика. Он как будто впервые увидел Днепр… Противоположный берег еле угадывался в утренней дымке. Изумрудная гладь воды переходила в синеву неба, а белые облака, словно большие лебеди, окунули свои крылья в марево молочного тумана. И никаких тебе мостов, труб или высоток…
Внизу, у берега, кипела жизнь. Сотни огромных лодок-байдаков доставили в помощь Стефану Потоцкому пехоту – реестровых казаков и несколько сотен немцев-наемников. Пестрые костюмы немецких пехотинцев выделялись ярким пятном на фоне синих жупанов служивых казаков.
Хмельницкий, не выбирая дороги, уверенной рукой направил коня с крутого берега к кромке воды. Сухой песок с клочьями травы полетел из-под конских копыт в разные стороны. Такой рискованный маневр привлек внимание казаков, большая часть которых уже сошла на берег.
– Смотрите! Хмель! Хмель! – понеслось над водой.
Многие реестровые казаки знали бывшего сотника в лицо. Служивые бросили свою поклажу и окружили Богдана.
«Что он делает? Это же верная смерть», – мелькнуло в голове у Добродумова, который ни на шаг не отставал от гетмана.
– Ну что, синежупанщики, много вам денег пообещали эти клятые ляхи за то, что продаете свою неньку-Украину? Семя Иуды – вот вы кто. За тридцать серебряников продали душу и тело. И кому? Дьяволу! Где это видано, чтобы казак шел на казака, брат на брата? Воевать казакам против казаков все равно что волком пахать, – Богдан говорил негромко, но его слова, отражаясь от водной глади Днепра, разносились по всему берегу. Казалось, что сам древний Славутич обращается к людям, которые собрались на его берегах.
Какой-то шум, раздавшийся с ближайшего байдака, заставил Хмельницкого замолчать. Головы казаков, как по команде, повернулись на звук выстрела, прозвучавшего с головной лодки. В кого стрелял командир реестровцев, сомнений не было. Пистоль еще дымился в руке Барабаша, но из спины есаула торчало копье, древко которого крепко держал в руках рябой казак. Поднатужившись, он приподнял тело Барабаша над краем лодки и выбросил его за борт вместе с копьем.
– Прими и упокой, Господи, душу и тело есаула нашего Барабаша, – перекрестился казак, задумчиво глядя на покачивающееся, словно поплавок на волнах реки, тело бывшего командира. – И отпусти грехи душегубцу Филону. Не со зла я, а токмо заради порядку…
Реестровые казаки одобрительно загудели. Из их толпы раздались крики:
– Vivat Богдану! Прими под свою булаву нас, гетман!

***
В центре польского лагеря стоял походный шатер, у входа в который развевался штандарт с гербом древнего рода Потоцких. Стефан широкими шагами мерил палатку из угла в угол. Останавливаясь на секунду у стола, чтобы взглянуть на карту, он вновь начинал метаться в узком пространстве шатра. Только что ему доложили, что почти две тысячи реестровых казаков, которые должны были поддержать его кавалерию в предстоящем сражении, перешли на сторону бунтовщиков. Будто издеваясь над ним, эти предатели демонстративно прошли строем совсем рядом и направились к лагерю Хмельницкого.
– На колья! Всех до единого! Отсюда и до Чигирина вдоль дороги, чтобы все видели, как поступают с предателями. Повесить! Сжечь песье отродье! – Стефан даже не кричал, от бессилья и злобы его голос превратился в зловещий шепот.
– Не горячись, мой мальчик, – по-отечески обратился к нему комиссар Шемберг. – Предательство реестровых казаков всего лишь эпизод в предстоящей баталии. Хорошо, что это случилось сейчас, а не во время боя.
– Мой дорогой друг, вы же прекрасно понимаете, что без поддержки пехоты наша кавалерия будет подвержена огромному риску, – подойдя к Шембергу, уже нормальным голосом ответил Стефан.
– Но этот казус можно исправить. Достаточно сообщить о случившемся вашему батюшке, и через день славные польские рыцари будут здесь.
– Я уже думал об этом. Но кто это сделает?
Стефан подошел к порогу шатра и откинул полог. 
 – Вы считаете, что кто-то из них сможет незаметно проскользнуть мимо татарских разъездов?
Он окинул взглядом центр лагеря, где расположились самые знатные участники его похода. Закованные в серебряные и золотые латы гусары казались Потоцкому больше похожими на бабочек, чем на грозных воинов. Это сходство усиливали традиционные для польской кавалерии «крылатые» панцири и перья на шлемах. Плечи многих шляхтичей украшали небрежно наброшенные белоснежные шелковые шарфы с монограммами их любимых. Бархатные камзолы всех цветов и оттенков напомнили Стефану карнавал в одном из итальянских городов, где он побывал, путешествуя вместе отцом. Не хватало только масок… Кажется, этот город назывался Венеция.
От грустных мыслей его отвлек уверенный голос Шемберга, который подошел и стал рядом.
– А нам незачем рисковать жизнью этих молодых людей. У нас для этого имеются специально обученные собаки-почтальоны. Готовьте послание своему батюшке. Этой же ночью оно будет доставлено нашему коронному гетману.

***
Добродумов все чаще и чаще задумывался об окончании своей миссии. Он даже не хотел ожидать, пока закончится знаменитая битва у Желтых Вод, поставившая Богдана Хмельницкого в один ряд с выдающимися полководцами и военными стратегами своего времени. Что будет дальше, он хорошо знал.
В последние часы перед сражением Богдан был постоянно чем-то занят. Вот и сейчас, скоро уже ночь, а рядом с гетманом почти все его полковники. Делать им, что ли, нечего? Решив, что наведается к Богдану позже, Добродумов громко свистнул своим верным алабаям и направил коня к выезду из лагеря. Хват и Волчок, радуясь свободе, резво крутились у ног лошади, то убегая в степь, то возвращаясь к хозяину. Илларион давно уже хотел осмотреть близлежащие балки и урочища. Его интересовали выходы на поверхность гранита. Там, где гранит, там уран. Там где уран, там аномальная зона. Там дверь домой…
Солнце медленно уходило за горизонт. Такой закат можно увидеть только в степи. Казалось, бескрайнее пространство земли состоит из одной только ровной глади, укрытой мягким ковром трав. Ветер, весь день гонявший по бескрайним степным просторам, утих и только редкими своими порывами трепал седые космы ковыля. Вся степная живность умолкла, занятая поисками ночного приюта. Место, куда медленно опускался солнечный диск, казалось громадной глубокой чашей, непонятной и таинственной. Опускаясь все ниже и ниже, светило постепенно исчезло. Только огромное зарево на небосклоне напоминало, что был день, что была жизнь…
Невдалеке раздались крики, и Добродумов увидел двух всадников, которые, пригнувшись к гривам лошадей, кого-то преследовали. Это оказались татары. Ему не было никакого дела до того, чем занимались союзники казаков, но алабаи, словно по команде, рванули к ним. Иллариону не хотелось отклоняться от своего пути, однако ему все же пришлось направить лошадь в их сторону.
Почти догнав татар, он понял, что они преследуют какого-то зверя, скорее всего волка. С неимоверной быстротой татарские всадники выпускали в зверя стрелы из луков. Но и волк попался матерый. Он то убыстрял свой бег, то почти останавливался, то бежал по прямой, то резко прыгал в сторону. В очередной раз сменив направление своего бега, зверь скрылся из виду за небольшим пригорком.
«Уйдет», – скорее радуясь, чем огорчаясь, подумал Добродумов. Скрылись за пригорком и татары. Илларион догнал их через пару минут. Всадники уже спешились и наблюдали за тем, как два огромных пса сцепились в кровавой схватке с волком. Соскочив с лошади, Добродумов подозвал алабаев к себе. В азарте они не сразу услышали зов хозяина. И только на второй окрик нехотя оставили свою жертву.
Это была собака. Вернее то, что от нее осталось после схватки с алабаями. По всем приметам это был домашний пес: его шерсть старательно вычесана, а на шее закреплен широкий кожаный ошейник. Пожалев животное, которое буквально плавало в луже крови, Илларион достал из-за пояса пистоль и добил его.
Татары тут же бросились к добыче и сорвали с мертвой собаки ошейник. Они знали, что делать. Один из них распорол нитки ошейника и достал сложенный в несколько раз лист пергамента. Даже издалека на нем видна была гербовая печать рода Потоцких. Добродумов попытался забрать у татар послание молодого Потоцкого, но те с криками «Ясыр! Мурза! Ясыр!» вскочили на лошадей и умчались в свой лагерь.

***
Как всегда невозмутимый, комиссар Шемберг придирчиво наблюдал за тем, как польское войско заканчивало построение в походно-боевой порядок. Стефан расположил кавалерию в виде большого четырехугольника, заполнив внутреннее пространство пехотой и обозами. Медленно, но уверено этот живой квадрат из людей, лошадей и подвод двигался в нужном направлении. Такой маневр, описанный в польских учебниках по военному делу, молодой Потоцкий выполнял много раз. И всегда успешно.
Татарская конница налетела внезапно. Тысячи всадников, взяв войско поляков в кольцо, устроили головокружительную гонку по кругу. Такого в учебниках по тактике ведения боя не было. Поднявшееся облако пыли закрыло солнце, стало трудно дышать. Испуганные лошади польских гусар шарахались в сторону, нарушая походный порядок. Словно в тире, татары на полном скаку обстреливали противника градом стрел. Наиболее отчаянные из них, как степные черти, выскакивали из облака пыли в нескольких метрах от гусар и арканами выхватывали поляков из их рядов. Выдернув шляхтича из седла, татарин еще долго тянул его за собой по земле. Во все стороны летели окровавленные перья, куски бархата и нежнейшего шелка. Слов молитвы или криков несчастных слышно не было. На уши давил боевой клич татарской конницы, который переходил в вой «Алла-а-а!».
Походно-боевой порядок польского войска был нарушен. Стефан и его командиры метались вдоль строя гусар, пытаясь выправить их ряды и дать хоть какой-то отпор татарской коннице. Главным врагом поляков стала паника. Ничего не видящие и не понимающие пехотинцы и обозники всей своей массой напирали на кавалеристов, выталкивая их из строя, после чего те становились мишенью для крымчаков. Кое-где гусары сами покинули ряды, рассчитывая прорваться сквозь кольцо татарской конницы. Их судьба была предрешена. Визг сабли – это последнее, что позволил им услышать Господь в шуме боевой схватки.
В одном месте, как по команде, кольцо степняков распалось, и в эту прореху ринулась конница Хмельницкого. Стефан думал, что он попал в ад, когда его войско окружили татары, но он глубоко ошибался – ад для поляков наступил сейчас.
Казаки не щадили никого. Их окровавленные клинки, словно ненасытные волки, кромсали тела шляхтичей. Закованные в латы и лишенные своего главного преимущества – движения в конном строю, польские гусары становились легкой добычей казацкой пехоты. Объединившись, два-три пеших казака легко поднимали на пики очередную жертву и сбрасывали ее под ноги своим побратимам, которые, ловко орудуя небольшими чеканами – боевыми молотками, – добивали врага.
В первых рядах казацкой пехоты шел Василь Люлька. Свои саблю и пистоль он, по-видимому, так и не выкупил. Все в тех же шароварах, с медным крестом на шее, он держал в руках обычную косу, которой в мирное время, наверное, убирал урожай. Только вместо колосьев ржи перед ним теперь стелились копыта лошадей, головы, руки и ноги польской шляхты. Все тело казака было залито кровью, которая уже начала прихватываться темно-коричневой коркой. Не поднимая головы и не глядя по сторонам, Василь сосредоточенно, с безразличием уставшего человека размахивал своим орудием убийства. Справа налево… Справа налево…
Стефан Потоцкий, оставив надежду сплотить в этой мясорубке свое войско, мужественно отбивался от наседавших на него казаков. Рядом сражался его боевой товарищ Сапега. Откуда-то из дальних рядов нападающих прозвучал выстрел мушкета. Дикая боль пронзила руку и весь левый бок Стефана. Что-то теплое и липкое стало растекаться по его телу. Сапега успел подхватить смертельно раненого друга и, перекинув Потоцкого через круп коня, стал уходить от места схватки.
Недалеко от поля сражения темнела полоска Черного леса. Без чьей-либо команды, с одним только желанием спастись польское войско стало отходить в его сторону.
Что произошло дальше, многие польские солдаты так и не поняли. Кавалеристы, которые первыми достигли опушки леса, просто исчезли. Исчезли и всадники, следовавшие за ними, – один ряд, другой, третий... Создавалось впечатление, что они исчезают за мелким кустарником и деревьями. И только когда отступавшие вслед за кавалерией пехотинцы подошли к опушке леса, они  увидели, куда подевались их товарищи. Все они провалились в глубокие ямы, выкопанные казаками несколько дней назад. На дне ям были установлены остро заточенные колья, прикрытые ветками и сухим хворостом. Теперь эти ямы постепенно наполнялись телами солдат и лошадей. Увидев перед собой ужасающую картину, пехотинцы ничего не успели сделать. Они были сметены туда же потоком отступающих товарищей.
Крики умирающих затихли ближе к рассвету. Первые лучи солнца отразились в кровавых потоках, которые, пузырясь, вытекали через края ям. Из дупла дерева, стоящего на опушке леса, выглянула белка. Пробежав по стволу дуба, спрыгнула на землю. Замерев на несколько секунд, она поспешила вернуться назад и принялась чистить испачканные чем-то липким лапки.
Дорога домой

Было около восьми утра. По укладу, заведенному много лет назад, Сечь просыпалась рано. Не особо надеясь застать в это время Богдана на месте, Добродумов все же решил зайти к гетману. Пора было прощаться с Хмельницким, с казаками, с Сечью. Только сейчас Добродумов-Сергеев понял, как же он устал. Эти полтора года пролетели для него как один день. Но сколько событий произошло за это время! Владимир встряхнул головой – он не хотел возвращаться в прошлое…
Под окнами мазанки, где квартировал гетман Запорожской Сечи, небольшими группками расположились его побратимы. «Да когда же эти черти спят?» – без особой злости на полковников подумал Илларион. Олекса Сыч, закатав рукава сорочки и попыхивая люлькой, сосредоточенно брил голову Богуну. Проведя несколько раз лезвием огромного кинжала по затылку полковника, Сыч отступал на пару шагов назад и, словно живописец, разглядывал результаты своей работы. Со всех сторон в его адрес сыпались советы.
Усмехаясь в усы и продолжая выпускать клубы дыма из люльки, он соглашался с советчиками:
– Не боись, братцы, отрежем и здесь, отрежем и там… Было бы что резать. Ну как, Богунчик, еще есть что резать? Или все у шинкарки оставил?
Громкий хохот сопровождал слова «цирюльника». Заметив Добродумова, казаки приумолкли.
– Проходи, божий человек, садись с нами, отдохни, – обратился к нему Максим Кривонос. – Если ты к Богдану, так он занят важным делом. Мы все ждем, когда гетман освободится.
С мыслями о том, что будет ждать до последнего, Добродумов присел на деревянную скамью под открытыми окнами горницы. Особо не прислушиваясь к разговорам казаков, Илларион прислонился к стенке мазанки и закрыл глаза. Из окна послышался громкий храп. Добродумов недоуменно посмотрел на Кривоноса.
– Такое после большой работы бывает… Пусть поспит, – ответил полковник, уловив взгляд Иллариона. – Вот, помню, было дело, когда мы на турок ходили, кажись под Аккерманью. Сначала день супротив волны на веслах, потом ночь на саблях. Так, когда закончили, почти сутки спали. До сих пор гадаем: стены замка гарматы порушили или мы своим храпом?
Только через час с небольшим на крылечке босой и в одной сорочке появился Богдан. Молча глянув на своих побратимов, он прошел к колодцу и, взяв ведро, окатил себя с головы до ног холодной водой. Молчали и полковники, наблюдая за своим гетманом. Набрав воды, Хмельницкий снова вылил ее себе на голову.
– Ну что, полегчало? – со знанием дела спросил Сыч.
– Как на свет народился, – ответил Богдан, подставляя мокрое лицо ласковым лучам майского солнца. – Вы вот что, хлопцы, ступайте в канцелярию, а я скоро буду. Дело есть.
К удивлению Добродумова, Хмельницкий с полковниками справились с делами довольно быстро. Они определили размер ясыра своим крымским союзникам и, кроме денежного вознаграждения, передали им восемьсот захваченных в плен польских гусар. Однако перекопскому мурзе Тугай-бею этого показалось мало. Он потребовал отдать ему раненого Потоцкого и оставшихся в живых польских командиров – Шемберга, Чарнецкого и Сапегу.
– Мальчишку жалко, – тихо сказал Богун, и все поняли, кого он имел в виду, – бился он как настоящий казак. Да и не довезут они его до Крыма – рана у него паскудная, кровью истечет.
– Так-то оно так, – в задумчивости продолжил рассуждения полковника Хмельницкий, – только нам с этими нехристями крымскими дальше идти – они же союзники. Вчера было только начало. Негоже сейчас с ними ругаться. Пусть забирают.
Не забыли отцы-командиры и про свою мать-кормилицу Сечь, выделив одну тысячу талеров на войско и триста на церковь. Повспоминав некоторое время детали вчерашнего боя, полковники, дружно сославшись на неотложные дела, покинули канцелярию.
– Знаю я ваши дела, – добродушно проворчал им вдогонку Богдан, – сам такой. Смотрите мне спьяну Сечь не спалите!
Наконец они остались вдвоем. Гетман вопросительно взглянул на Добродумова и принялся набивать табаком трубку. Вспомнив просьбу инструктора капитана Прощина, Илларион ловко поджег трут и, дав прикурить гетману, начал разговор:
– Ну вот еще одно задание выполнил. Пора в этом путешествии ставить точку.
– Далеко собрался, Илларион? – попыхивая трубкой, обратился к Добродумову Хмельницкий. – Опять по святым местам пойдешь странствовать? Не твое это, хлопец. Оставайся, друже, со мной. Смотри, какую кашу мы с тобой заварили, а впереди дел непочатый край.
– Вот об этом я и хотел с тобой, ясновельможный гетман, поговорить. Чтобы эту кашу расхлебать да при этом не обжечься, нам нужны союзники, – говоря это, Добродумов внимательно посмотрел на Богдана, пытаясь уяснить, понимает ли он, о чем идет речь. – Ляхи – сила великая. То, что вчера ты им перья пощипал, еще ничего не значит. Да ты и сам это знаешь лучше меня.
Хмельницкий слушал не перебивая. Было непонятно, согласен ли он с доводами Добродумова, или нет. Встав из-за стола, Богдан стал не спеша прохаживаться по горнице.
Илларион продолжил:
– Ислам-Гирей со своими крымчаками – это так, попутчики, но не союзники. Того и гляди, воткнут нож в спину. Да и не случайно он сына твоего, Тимоша, оставил у себя в качестве заложника.
При упоминании имени старшего сына Богдан вздрогнул. Добродумов понял, что нащупал важный аргумент для своих доводов.
– Нужно Тимоша возвращать домой. А союзник тебе, славный гетман, нужен такой, чтобы только одно имя его приводило врага в трепет.
– Уж не Господа ли нашего ты мне в союзники сватаешь, Илларион? – усмехнувшись, произнес Хмельницкий.
– «Не поминай имя Господа нашего всуе…» – показал свои знания Библии паломник. – У Речи Посполитой сегодня есть только один достойный противник – это Московия. Вот кто тебе в союзники нужен. Это братья наши и по вере православной, и по крови славянской. Пиши послание русскому царю, пан гетман, и отправляй к нему гонцов немедля.
Кто-то попытался войти в канцелярию, но Хмельницкий так цыкнул на непрошеного гостя, что Илларион даже не успел рассмотреть, кто это был.
– А вот скажи мне, божий человек, – опять присаживаясь за стол, тихо спросил Богдан, – Украйна с другом, которого ты мне сватаешь, будет вольной или наденет на шею еще большее ярмо, чем было при ляхах? Здесь – король, там – царь. Хрен редьки не слаще, а я свободы хочу, понимаешь, сво-бо-ды, – последнее слово Хмельницкий произнес, четко выговаривая каждый слог.
– Так ты же к русскому царю не в бояре просишься со своим куском земли, – почти выкрикнул Илларион. – Оставайся свободным. Только в мире и дружбе с Московией.
В доводах, вопросах и ответах прошло не меньше часа. Богдан пыхтел своей трубкой так, что у Добродумова начали слезиться глаза, а голос стал сиплым и тихим. Наконец Хмельницкий положил перед собой плотный лист бумаги и взял в руки перо.
– Ладно, Илларион, напишу я царю русскому Алексею Михайловичу послание. Вспомню писарское дело. А там поглядим, какая из этого дружба получится… 
Богдан обмакнул перо в чернила и каллиграфическим почерком вывел первую строку письма: «Господь Бог помог преодолеть нам поляков на Желтой Воде, в поле, посреди дороги запорожской…»

***
Выйдя из канцелярии, Добродумов заметил стоя-щего чуть в стороне Максима Кривоноса. «Так вот кого прогнал Хмельницкий, – подумал он. – Ну да ладно, нечего лезть под горячую руку». Удивительно, но Кривонос, проводив Иллариона долгим взглядом, не стал заходить к гетману, он не спеша направился туда, где разместились казаки его полка.
Добродумова больше ничто не задерживало на Сечи. Миссия была выполнена. Хмельницкий не остановится под Желтыми Водами. Илларион был уверен, что гетман со своим войском пойдет дальше. Но самое главное было сделано сейчас: письмо в Московию с предложением дружбы и мира написано и будет отправлено с посольской почтой уже через пару часов. Все. Можно уходить… «Извини, Богдан, но обойдемся без прощальных слов», – подумал он и, свистнув верным алабаям, направил коня к северным воротам Сечи.
Среди гранитной гряды, выходившей на поверхность глубокой степной балки, мерцал огонек. Июньские ночи в степи уже теплые, но без огня никак нельзя – его свет отпугивает степных хищников и змей, выползающих погреться на поверхность гранитных плит.
Тусклый свет костра освещал две фигуры в татарских халатах и лисьих шапках. Прислушиваясь к ночным шорохам, они изредка перебрасывались короткими фразами.
– И долго мы здесь будем сидеть? Может, это песье отродье в другом месте объявится? – недовольно и уже, по-видимому, не в первый раз пробурчал Чаплинский.
– Терпение, пан подстароста, – ответил ему Мисловский. – Долго объяснять, но это самое удобное место во всей округе. Добродумов непременно появится здесь.
Они покинули лагерь Стефана Потоцкого, как только польская армия начала готовиться к битве с бунтовщиками. Мисловский быстро нашел общий язык с командиром небольшого татарского отряда, и вместе с Чаплинским они затерялись в пестрой массе крымчаков. Впрочем, ненадолго. Уже на следующий день «часовщик» раздобыл одежду, лошадей, и в сопровождении скуластого провожатого они спокойно миновали татарские разъезды, все дальше и дальше уходя от реки в степь.
Расплатившись с проводником, Мисловский уверенно направил коня к огромным гранитным глыбам, хорошо заметным со всех сторон бескрайних степных просторов Запорожья. Чаплинский так до конца и не понял, почему именно в этом месте в самое ближайшее время появится Добродумов. Подстароста, уже привыкший доверять своему помощнику, смирился и на этот раз.


***
Богдан Зиновий Хмельницкий невидящим взглядом смотрел на Максима Кривоноса. Это продолжалось минуты две-три. Только что полковник закончил рассказ о своих подозрениях насчет божьего человека Иллариона Добродумова. Гетман слушал своего побратима, не проронив ни слова. Вытащив трубку и красивый кисет, он так и держал их в руках.
Наконец, словно не веря в то, что он услышал, Богдан попросил:
– А ну-ка, братчику, еще раз, и не спеша.
Кривонос повторил все, что рассказал до этого, обратив внимание гетмана на самые важные детали.
– Не иначе как лазутчик этот Илларион, – закончил свой рассказ полковник, – и я даже знаю, какой дьявол его к нам подослал. Понял это, когда увидел, как вы вместе пишете письмо русскому царю-батюшке Алексею Михайловичу. Змей ползучий этот Илларион, а не божий человек.
Последние слова Кривонос почти выкрикнул и, подойдя вплотную к Хмельницкому, продолжил:
– Ты мне, Богдан, скажи. Как мог ты написать письмо русскому царю, не спросив у нас – твоих верных побратимов? Чтобы дать денежку на церковь – спросил, чтобы казакам на горилку дать – и то спросил! А когда дело дошло до того, какой быть Украйне – свободной или в рабстве, ты сам решил. Ты кто такой, чтобы такое самому решать?! Посмотри, какая сила вокруг тебя собралась. Сбросим ярмо польское, будем незалежными, и на кой ляд нам этот царь-батюшка с его дружбой?! Очнись, друже!
Хмельницкий, слушая Кривоноса, высыпал горсть табака на стол и неспешно выкладывал табачные крохи в ряд. Казалось, что для него сегодня это самое важное занятие. И опять в тишине потянулись минуты… Кривонос негромко кашлянул. Богдан вздрогнул и, словно очнувшись, одним махом сбросил табак на пол.
– Где он? Найди, Максимушка, этого божьего человека и приведи его ко мне, – Хмельницкий обратился к Кривоносу таким голосом, что даже видавшему виды полковнику стало не по себе.

***
Погоню Сергеев заметил уже ближе к вечеру. Когда до причудливых, изъеденных вековыми ветрами гранитных глыб оставалось совсем близко, Владимир услышал вначале крики, а затем и выстрелы. Стреляли из пистолей. Пули свистели где-то в стороне. Но они свистели…
Алабаи, все это время бежавшие рядом, растворились в степи. Вечерние сумерки надежно спрятали их под своим покровом. На десятки верст вокруг не было ни одной живой души, поэтому Владимир не сомневался: погоня по его душу… Но кто?
Времени разбираться у Сергеева не было, выстрелы звучали все ближе. Оглянувшись уже в который раз, Владимир сумел рассмотреть в вечернем сумраке фигуры четырех всадников. Четыре… четыре… Где-то – и совсем недавно – он уже сталкивался с четверкой казаков… Вспомнил! Именно четыре казака сопровождали полковника Кричевского в Чигирин. Именно они принесли печальную весть о трагической гибели Мотроны. Без сомнения, это казаки Кривоноса. «Детки», как ласково называл их сам полковник. «Понял я, что это за «детки», – со злостью подумал Сергеев, – киллеры, они и на Сечи киллеры». Пришпорив коня, Владимир направил его к слабому огоньку, мелькнувшему где-то вдали в сгустившихся сумерках.
Пуля, выпущенная из пистоля умелой рукой, настигла Сергеева, когда спасительный огонек был уже рядом. Что-то твердое ударило под левую лопатку. Ударило так, что сначала его тело развернуло вправо, а затем и вовсе выбило из седла. Удивительно, но Владимир, даже ударившись о землю, не потерял сознания.
Как бы со стороны он увидел себя, лежащего у ног верного Орлика, четырех преследователей, не спеша приближающихся к нему. И вдруг на фоне ночного неба мелькнули две тени. Алабаи, как всегда, напали без единого звука. Казаки, не ожидавшие нападения из ночной тьмы, тем не менее быстро поняли, с кем имеют дело. Разделившись на пары, они выхватили боевые ножи и, став спиной к спине, принялись отражать атаки бешеных псов. В схватке сошлись профессионалы. В разные стороны полетели куски человеческой плоти и клочья собачьей шерсти. В воздухе раздавалось только рычание. Причем рычали и собаки, и люди. Поддавшись звериным инстинктам, алабаи вцепились в горло своим противникам. Этого было достаточно, чтобы два других казака, отступив на пару шагов, хладнокровно прицелились псам в голову и выстрелили. Так и не разомкнув челюсти, собаки замерли рядом с телами своих жертв.
Сильными толчками кровь выходила из тела Сергеева. Приятное тепло согревало его левый бок, постепенно разливаясь по рукам, ногам и голове. Владимиру настолько захотелось спать, что он перестал наблюдать за оставшимися в живых казаками. Дыхание его стало слабым, веки сомкнулись… Он не слышал звука выстрелов, прозвучавших откуда-то из темноты. Он не видел своих преследователей, упавших замертво.
Последнее, что осталось в его памяти, до боли знакомый голос, прозвучавший совсем рядом:
– Ну здравствуй, коллега. Где же тебя так долго носило?
Очнулся Сергеев от боли. Нижнюю часть тела он не чувствовал, а верхняя пекла огнем до последней клеточки. Очень хотелось пить… Открыв глаза, он увидел, что лежит у небольшого костерка, с другой стороны которого расположились его «спасители» – чигиринский подстароста и Мисловский. «Как они здесь оказались? – подумал Владимир. – А впрочем, какая разница. Живой – и слава богу, а что будет дальше, мы еще поглядим».
Чаплинский, не стесняясь, рылся в переметных сумках Сергеева, а «часовщик», пристально глядел на Владимира.
– Очухался, коллега? Смотри не помри раньше времени. Забыл разве условия перехода? Посчитай, сколько нас, видишь? Правильно –трое. А уйдет только один. Так что, москалику, ты мне пока живой нужен, – с нескрываемым чувством превосходства сказал Мисловский и достал из внутреннего кармана свиток бумаги, в котором Владимир узнал свое послание в будущее для Черепанова. – Что нахмурился, Вольдемар? Так, кажется, тебя зовут друзья там, откуда мы сюда прибыли? Я все это время следил за тобой, коллега. Ну а этим письмом ты развеял все мои сомнения и подписал себе смертный приговор. И никто, слышишь, никто не узнает о твоей судьбе. Черепанов, наверное, расстроится – не оправдал ты, Вольдемар, его надежды. А хочешь, дня через три я передам ему от тебя привет?
«Часовщик» откровенно издевался над раненым Владимиром, и было видно, что это доставляло ему огромное удовольствие.
Красные круги поплыли у Сергеева перед глазами, и, вновь теряя сознание, он простонал:
– Пить…
Мисловский окликнул Чаплинского, который продолжал осматривать содержимое переметных сумок пленного, особо не прислушиваясь к беседе у костра:
– Пан подстароста, бросьте вы заниматься мародерством. Дайте лучше этому неудачнику воды, а то помрет раньше времени.
В последнее время «часовщик» не церемонился со своим хозяином. Как-то незаметно их роли в этой жизни поменялись. Вот и сейчас Чаплинский безропотно поднес баклагу с водой к потрескавшимся губам Владимира. Сергеев жадно прильнул к горлышку. Струйки воды потекли по подбородку под сорочку. Подстароста, проследив взглядом за водой, заметил на груди раненого нательный крестик необычной формы.
– А вот это тебе, дружок, больше не понадобится, – с этими словами Чаплинский снял с груди Владимира крест, которым его снабдили перед отправкой.
Сергеев даже вспомнил, как его инструктировали при этом: «На самый крайний случай». Кажется, этот крайний случай настал, только вот воспользоваться крестом как гранатой ему уже не удастся.
Чаплинский уселся по другую сторону от костра и с интересом вертел в руках свой трофей. Рядом Мисловский собирал в небольшую кожаную сумку свои вещи. Перед ним лежал бочонок с порохом. Было ясно, что последние минуты своего пребывания в XVII веке «часовщик» продумал до мельчайших деталей.
Что произошло потом, Сергеев помнил смутно. Пан Чаплинский попытался снять грязный, потертый шнурок с его крестика. И тут огненный шар скрыл из вида и подстаросту, и «часовщика». Звука взрыва Владимир уже не услышал. Синие струи пробежали вдоль его тела, и оно растворилось в пространстве.

***
– Иван Сергеевич! Иван Сергеевич! – голос секретарши Анечки догнал Черепанова уже на выходе из офиса.
– Ну что еще, Аня? – Иван едва сдерживал себя.
В конце концов, секретарь выполняла свою работу, откуда ей знать, что мыслями ее начальник был уже далеко. Сегодня ведь день рождения Ольги, и они договорились после работы отметить это событие в ресторане.
– Иван Сергеевич! Звонок по городскому. Кажется, междугородка, слышимость нулевая. Я точно не поняла, но какая-то медсестра, то ли из Минеральных, то ли из Желтых Вод, спрашивает вас, – отрапортовала Анечка, вопросительно глядя на шефа: свою миссию она выполнила – решение принимать начальству.
– Медсестра, Анечка, это заманчиво. А если она еще и из Минеральных Вод – так это просто замечательно, – Иван и так не намеревался возвращаться к делам, а услышав о какой-то «водяной» медсестре, окончательно убедился, что не испытывает ни малейшего желания даже думать о работе. – Пусть эта фея водных стихий позвонит завтра, а еще лучше, чтобы такая необходимость у нее и вовсе пропала. Все, пока, а то не сдержусь и закиплю.
Ресторан, как всегда, выбирал Черепанов. Ольга не любила шумных компаний, предпочитая ярким банкетным залам мягкий свет торшера на их уютной кухне. Зная это, Иван заказал столик в небольшом загородном ресторанчике с совковым названием «Волна». Владелец ресторана встретил гостей у входа.
– Здравствуй, Мераб, – по-приятельски обратился Черепанов к давнему знакомому. – Давно хотел спросить у тебя, дружище, откуда происходит столь оригинальное название твоего заведения? Почему именно «Волна»?
– Ты заметил, Вано? Один ты заметил, какой молодец! Это, дорогой, в честь Грузии, моей любимой и такой далекой Родины.
– Ну, я приблизительно так и думал, – озадаченно произнес Черепанов, глядя на смеющуюся Ольгу.
Но невысокого роста пожилой грузин, то ли не заметив иронии, то ли мастерски подыгрывав Черепанову, с нескрываемым удовольствием ударился в объяснение лингвистических тонкостей гениального названия своего ресторана.
– Ты был в Грузии, Вано? Помнишь виноградники в бескрайних долинах? Они переходят в холмы, укрытые садами. А холмы переходят в высокие горы. Как волны на море, – объяснил Мераб и, на секунду задумавшись, поправил себя: – Нет, зачем – на море? Как в океане!
– Да ты поэт, дружище. Вот уж не думал, – улыбнулся Иван и обнял Мераба за плечи. – Давай лучше проверим, какой у тебя повар.
Черепанову нравилось такое начало вечера. А уж если быть совсем точным, он был доволен хорошим настроением Ольги. Выбросив из головы все рабочие проблемы, он решил посвятить этот вечер только ей.
На следующий день Иван подъехал к зданию телерадиокомпании ближе к полудню.
Поздоровавшись с Аней и, как всегда, получив в ответ приветливую улыбку, Черепанов прошел в свой кабинет и погрузился в изучение материалов, которые попросил подготовить несколько дней назад. Уже в который раз он пытался вплотную заняться темой рекультивации шахтных отвалов, точнее проблемой экологической безопасности их региона. Чего-чего, а слегка дымящихся, живущих некой своей жизнью шахтных терриконов в окрестностях Лугани было предостаточно. При этом их количество и занимаемая ими площадь не то что не уменьшались, а, наоборот, росли. Даже из окна его кабинета были видны макушки этих красноватых холмов, за которые изредка цеплялись одинокие тощие деревца.
После промелькнувшего в прессе интервью со столичным специалистом, который ради красного словца назвал местные терриконы маленьким Чернобылем, продвинутые граждане обзавелись дозиметрами и стали бегать с ними по городу, повсюду замеряя уровень радиации. А самые активные из них, «те, кому за тридцать», как называл их Черепанов, атаковали местный телеканал с требованиями прояснить ситуацию.
Даже бегло изучив материалы, Черепанов понял, что эта тема относится к категории безнадежных. На языке журналистов это означало, что за нее лучше и не браться. Иван сразу же очертил круг лиц, которых неизбежно коснется журналистское расследование. Прежде всего, это руководители шахтных объединений и холдингов. А учитывая, что шахты чаще всего являются градообразующими предприятиями, значит, и мэры городов попадут под раздачу. А там и прокурорская братия выплывет, как же без этих «санитаров леса»? На «угольных» деньгах завязаны бюджеты, зарплаты, откаты, карьеры, жизнь и успех очень многих и разных людей. И они будут всячески оберегать систему, которая их кормит.
От грустных мыслей его отвлек голос Анечки по внутренней связи:
– Иван Сергеевич! Опять междугородка. Представляете, это вчерашняя медсестра. Говорит, что работает в городской больнице и ей нужно срочно с вами переговорить. А город, кстати, называется Желтые Воды. Где это, шеф?
Последний вопрос был в стиле Анечки, и Черепанов пропустил его мимо ушей. Журналистский опыт подсказывал, что настырная медсестра из города Желтые Воды так просто не отстанет. Лучше сразу разобраться с этими звонками и забыть. Размышляя над этим, он попросил Аню соединить его с загадочной медсестрой.
Связь действительно оказалась отвратительной. Сквозь треск и шум помех Иван услышал молодой голос, который, то пропадая, то вновь появляясь, сообщил ему, что к ним в отделение доставлен пострадавший с очень сильными ожогами. От его одежды остались только клочья. Никаких документов при нем не оказалось, родственники его тоже не нашлись. В бреду несчастный постоянно просит позвать к нему Ивана Черепанова.
– Девушка, милая, а с чего вы взяли, что этот ваш больной просит позвать именно меня? – Иван попытался вежливо закончить разговор. – Вы даже не представляете, сколько Иванов Черепановых живет в Украине.
– Я, конечно, не могу гарантировать, – голос, прорывавшийся из далеких Желтых Вод, задрожал, – но мне кажется, что он зовет именно вас. Несколько лет назад я гостила у своей тети в Лугани и видела вас по телевизору. Вы же тот журналист, который ведет журналистские расследования?
– Ну и при чем к журналистским расследованиям какой-то обгоревший бродяга? – начиная злиться, чуть резковато спросил Черепанов.
– Он не бродяга, – после некоторого молчания ответила девушка. – А вот вы… Вы никакой не журналист. Вы… …ан …ый!
Как обозвала его медсестра, Черепанов так и не понял, вернее не расслышал. На линии сильно затрещало, после чего связь прервалась. Черепанов какое-то время посидел с трубкой в руке, а затем снова стал просматривать документы. Но обиженный голос девушки-медсестры, который все еще звучал в его ушах, не давал сосредоточиться на работе. Встав из-за стола, Иван вышел в приемную.
– Послушайте, Аня, а какие знакомые вам ругательства заканчиваются на «ан» и «ый»?
– А кто ругается, – абсолютно не удивившись вопросу, уточнила секретарша, – мужчина или женщина?
– Женщина, – не улавливая логики Анечки, ответил Черепанов.
– Баран кастрированный, – ни на секунду не задумываясь, отчеканила Аня. – И к гадалке не ходить.
– Ну, «баран» – это еще как-то понять можно, – промямлил Иван, делая вид, что нисколько не удивился услышанному. – Но почему сразу «кастрированный»?
– Ну, Иван Сергеевич, этого вам никогда не понять. И не пытайтесь, – Аня решительно отодвинулась от стола, готовясь вступить в спор с шефом. – Вы, к примеру, можете объяснить, почему мы, женщины, когда счастливы – плачем, а когда нам плохо – смеемся?
Поняв, что своим вопросом он разбудил в Ане «зверя» из далекого матриархата, Черепанов молча ретировался с «поля боя». Вернувшись в кабинет, он набрал в поисковике «Желтые Воды» и в течение полутора часов внимательно изучал всю имеющуюся в сети информацию о городе с таким красивым названием.
«Да-а-а… Пожалуй, не хотел бы я жить в этом городке», – подытожил Иван, выключая компьютер. Это же надо, он целое утро ломает голову над тем, имеется ли небольшая радиация в шахтной породе, а там люди всю свою жизнь живут, можно сказать, на радиоактивных отходах. Чернобыль по сравнению с этим городом – пансионат для вечно озабоченных своим здоровьем членов правительства.
По внутренней связи Черепанов попросил секретаря:
– Анечка, готовьте документы для командировки, завтра выдвигаюсь в Желтые Воды. Да, и попросите у наших операторов камеру. Может, заодно и поработаю.

***
Черепанов давно перешел в разряд тех опытных водителей, для которых высший пилотаж заключается не в резкости движений: газ – тормоз – обгон, а в плавности езды при полном контроле ситуации. При таком стиле вождения водитель умеет предвидеть ситуацию, не делает ненужных маневров, не сигналит, не подрезает, не бурчит по поводу ошибок других автолюбителей. От таких поездок и тот, кто за рулем, и его пассажиры получают удовольствие и даже отдыхают.
Иван любил и умел водить машину. Под ритмичное, тихое, почти беззвучное, сердцебиение немецкого двигателя ему и мыслилось как-то по-особенному легко. Сколько интересных репортажей было придумано им в дороге. А сколько решений для безнадежных на первый взгляд проблем приходило именно за рулем автомобиля!
Выехав из Лугани с первыми лучами солнца, вскоре он уже переправлялся на правый берег Днепра. Дорога вдоль реки уводила его все дальше на юг. Выскочив на очередной степной водораздел, Черепанов заглушил двигатель и, взяв видеокамеру, вышел из машины. Перед ним в степной долине находилась цель его поездки – город Желтые Воды. Город, каких в южной части Украины наберется, пожалуй, около сотни. Если бы не одно «но»… Аккуратные домики городка раскинулись на краю огромного кратера, проще говоря глубокой ямы, возникшей в результате добычи урановой руды, которая велась здесь открытым способом с середины прошлого столетия. От осознания того факта, что вокруг все пропитано радиацией, Ивану стало немного не по себе. Как участник ликвидации аварии на Чернобыльской станции, он хорошо знал, что это такое. Но каково тогда местным жителям?
Городскую больницу Черепанов нашел легко и просто. И вообще, Иван заметил, что здесь он старается все делать быстро. Понимая, что со стороны это выглядит, быть может, смешно, он ничего не мог с собой поделать. Срабатывало чувство самосохранения.
В больнице как раз наступило время обеда. Запах горохового супа витал между этажами. Больные, которые могли передвигаться самостоятельно, потянулись в сторону столовой. Уточнив, где находится ожоговое отделение, Черепанов поднялся на второй этаж и прошел в правое крыло здания. За столиком дежурной медсестры сидела девушка.
Заметив Черепанова, она бросилась ему навстречу:
– Вы все-таки приехали… Слава богу! Пойдемте скорее, ему с каждым днем становится хуже.
– Я так понимаю, что вы и есть та таинственная незнакомка, которая звонила мне в офис? – Иван с интересом рассматривал девушку, которой на вид было лет двадцать. – Скажите, как я могу к вам обращаться?
Медсестра покраснела, но смело и с вызовом посмотрела в глаза Черепанову. Было видно, что взрослый дядька своим солидным видом ее ничуть не испугал. Да и можно ли чем-то смутить человека, работающего в ожоговом отделении?
– Меня зовут Оксана. Но это, Иван Сергеевич, сейчас неважно. Вы не понимаете, нам нужно торопиться, очень-очень.
Схватив Черепанова за руку, она буквально потащила его по коридору.
Пострадавший лежал в палате один. Его тело, выделявшееся на фоне белых простыней черным пятном, находилось под специальным прозрачным колпаком из оргстекла. Взглянув на больного, Иван не выдержал и отвел взгляд – вместо лица он увидел черно-красную маску. Ему так сильно захотелось курить, что он машинально стал хлопать себя по карманам в поисках сигарет. 
Чтобы прогнать подкативший к горлу ком тошноты, Черепанов глубоко вдохнул и спросил шепотом, чтобы не потревожить больного:
– Кто это? Чем я, собственно, могу помочь?
– Ему никто уже ничем не сможет помочь, – также шепотом, наклонившись к Черепанову, ответила Оксана. – Обожженное тело – это полбеды. У него обожжены легкие. Их практически уже нет. Врачи вообще удивляются, что он еще жив. А я знаю… Он вас ждал, Иван Сергеевич…
В эту минуту веки больного приоткрылись, и Черепанов невольно отпрянул.
– Ну здравствуй, Ваня. Принимай гостей из прошлого, – тихо, но внятно прозвучало в палате.
– Сергеев? Володя, ты?! – Ивану стало трудно дышать. Он ожидал увидеть здесь кого угодно, но только не Владимира Сергеева.
– Я, Иван. Ты присядь, послушай, – было видно, что каждое слово дается Сергееву с трудом. – Ваня, я все сделал. Богдан оказался хорошим мужиком. Он пойдет на Варшаву. И дальше пойдет… Далеко пойдет… Подожди, Богдан, я с тобой…
Дыхание Сергеева стало прерывистым, было понятно, что последние слова он сказал уже в бреду. Оксана громко позвала врачей. Кто-то вывел Черепанова из палаты. Иван спустился по ступенькам на первый этаж и вышел на улицу. Здесь его минут через десять и нашла Оксана.
– Ваш друг умер. Он дождался вас и умер. Так бывает, – несмотря на свою молодость, она уже знала, какие слова нужно говорить в таких случаях.
Придя в себя, Иван первым делом позвонил Гнатенко. Тот сразу понял, о чем идет речь, и, сообщив, что выезжает немедленно, отключился. Черепанов отыскал главного врача и, как мог, объяснил ситуацию с таинственным больным. Врач пообещал сделать все необходимое.
Найти в себе силы, чтобы еще раз зайти в палату к Владимиру попрощаться, Черепанов не смог. «На автомате» сев за руль, он стал медленно выезжать из больничного двора, как вдруг увидел вышедшую на крыльцо медсестру.
Притормозив возле девушки, Иван неожиданно для себя самого спросил:
– Оксана, а какие два последних слова вы прокричали мне вчера в телефонную трубку?
– Извините, Иван Сергеевич. Вы не чурбан и не бесчувственный. Вы хороший...
Следующим утром в своем рабочем кабинете Черепанов безуспешно пытался заняться текущими делами. Он уже несколько раз начинал просматривать сводку новостей, но его мысли все равно продолжали крутиться вокруг судьбы Сергеева и возможных последствий этого эксперимента.
Иван позвал секретаря и, вручая ей флешку, предупредил: «Если со мной что-либо случится – ну мало ли, в жизни всякое бывает, – передайте этот материал Виталию Заборскому, пусть подготовит и запустит содержащуюся здесь информацию в эфир».
Аня уже направлялась к выходу, когда Иван в очередной раз представил, какие невероятные события могут в действительности произойти. Зачем же ждать? Сергееву это уже не повредит, а правда – она и есть правда. Она не может не очищать, и он не хочет и не вправе ничего скрывать.
– Подождите, Аня, – Иван остановил удивленную секретаршу. – Отдайте-ка это Заборскому прямо сейчас, и пусть готовит свои предложения.
Черепанов остался один. Нервно шагая из угла в угол, он продумывал ситуацию и отдавал себе отчет в том, что никаких фактов в подтверждение случившегося предоставить не может. Разве является доказательством какой-то разговор с Гнатенко, неведомо кого представляющим? И что доказывает смерть неизвестного бомжа в Желтых Водах? А ведь ничего другого у него и нет.
Переведя взгляд, он увидел за окном знакомый террикон и акацию, неведомо как примостившуюся на породном отвале, улыбнулся чему-то, сел за компьютер и стал писать: «Исторический роман. Системы, в которых все можно рассчитать и предвидеть, существуют. Но они всегда являются частью таких систем, которые невозможно точно просчитать...»

Эпилог

Встреча руководителей двух стран подошла к завершению. Программа, предусмотренная протоколом, была выполнена. Поэтому российский президент был несколько удивлен предложением польского коллеги обсудить наедине еще один важный вопрос. Слегка нахмурив брови, он согласно, хотя и без особого удовольствия, кивнул. И зал, где проходили переговоры, покинули даже переводчики.
Президент Польши встал из-за стола и, подойдя к приставному столику, взял небольших размеров картину:
– Позвольте сделать вам скромный подарок. Как известно, история наших стран долгое время была неразрывно связана.
Эти слова заставили российского президента насторожиться: неужели речь снова пойдет о польских офицерах, погибших в конце Второй мировой войны в Катыни? Внутренне настраиваясь на неприятный разговор, он подошел ближе и взглянул на полотно. К трагедии в Катыни оно не имело никакого отношения. Картина запечатлела битву польских гусар с запорожскими казаками. Внимание привлекала центральная фигура сражения – молодой всадник в рыцарских доспехах, который из последних сил отбивался от наседавших на него казаков.
Понимая, что картина всего лишь преамбула к чему-то важному, российский президент стал с интересом рассматривать подарок. Он не любил экспромтов, в подготовке которых не участвовал. Но за его плечами была школа, которая научила быть готовым к любым сюрпризам.
Вот и сейчас, сделав вид, что абсолютно не удивлен, он с улыбкой произнес:
– Будем надеяться, что сражения между нашими государствами останутся в прошлом. Тем более что здесь изображены не русские воины, а, как я понимаю, украинские казаки?
– Вы все понимаете правильно, – даже без намека на улыбку ответил руководитель польского государства. – Это одна из картин Юлиуша Коссака, которую он посвятил трагическим минутам в истории Польши – битве Стефана Потоцкого с войском Богдана Хмельницкого под Желтыми Водами.
И тут российский президент понял, почему польский коллега позволил себе нарушить протокол. Он вспомнил недавний доклад директора ФСБ Шортникова об итогах проекта «Переяславская рада». Фамилия испытателя, которого посмертно наградили орденом Красной Звезды, кажется, была Сергеев. Молодец парень, выполнил все, что от него требовалось, хотя так и непонятно, почему операция не дала желаемого эффекта. Жаль, что погиб – такие преданные делу люди сейчас очень нужны.
Польский лидер внимательно наблюдал за своим визави.
– Мне кажется, что мы оба понимаем, о чем идет речь, – гость сделал паузу и после легкого кивка коллеги продолжил: – Хочу предложить в дальнейшем координировать эксперименты по изучению истории наших стран.
Российский руководитель взял в руки картину и, не произнеся ни слова, принялся внимательно ее разглядывать. Так вот почему проект «Переяславская рада» не дал результата. Утечка? Или они вели параллельные исследования и добились успеха, поэтому гости из будущего нейтрализовали друг друга? Ладно, мы еще доиграем эту партию и посмотрим, чья возьмет.
Прошло несколько минут… В какой-то момент гостю показалось, что российский президент забыл о его присутствии. Точно ли понял его российский коллега? Не перемудрил ли он с этой картиной? Возможно, правильнее было бы напрямую предложить ему либо объявить мораторий на попытки изменить ход истории, либо перейти в этой сфере к цивилизованному сотрудничеству, в реалистичность которого он, правда, и сам слабо верил.
Наконец, оторвав взгляд от картины, президент России задумчиво произнес:
– Предложение заманчивое. Но вы сами на него ответили, когда сказали, что на этом полотне художник изобразил трагические минуты из истории польского народа. А я увидел совершенно другое – победу запорожских казаков в решающей для себя битве. Битве, которая стала первым шагом на пути к объединению с Россией. Так что история у нас все-таки разная. Поэтому, господин президент, лучше продолжим изучать ее порознь, как и сейчас, а вот расписание, или, правильнее сказать, детали, попробуем согласовывать. Хотя, на мой взгляд, нужно менять не прошлое, а настоящее.
На этом хозяин Кремля дал понять, что встреча закончилась.
Прошло несколько месяцев, и дипломатическая почта доставила польскому президенту пакет с обратным адресом администрации российского президента. В посылке оказалась картина художника Николая Барсамова с изображением знаменитого памятника затопленным кораблям русского флота в Севастополе и старинный гобелен, на котором была выткана какая-то торговая площадь: городская ратуша с высокой башней, фонтан со скульптурой Нептуна… Присмотревшись, президент узнал львовскую площадь Рынок.
Из пакета выпала небольшая записка без подписи, отпечатанная на плотной, хорошего качества бумаге. Взяв ее в руки, польский руководитель прочитал: «В ближайшее время наши ученые готовят доклад по теме: «Крым: история и будущее полуострова». Учитывая ваши наработки, предлагаем вашим ученым детально изучить историю Львова».

***
Главный Хранитель был молод. Что такое для Касты Хранителей 274 года? Высокий пост в Империи он занимал последние тридцать семь лет. Конечно, имея такой послужной список, он мог бы занять этот пост еще лет семьдесят назад. Но однажды он допустил ошибку… Ошибку, которая чуть не стоила ему карьеры.
Главный Хранитель до мельчайших подробностей помнил тот вечер, когда он, выполняя очередное задание Касты, попытался выйти на след Стрелочника. В поле его зрения попали два брата. Молодые люди сочиняли романы, многие из которых косвенно указывали на их неплохую осведомленность о событиях далекого будущего. Чтобы вой-
ти в доверие к братьям, ему пришлось, не вдаваясь в подробности, поделиться с ними некоторой информацией об особенностях работы Хранителей. Кто же мог предположить, что история о похождениях благородного дона Руматы станет известна членам Касты? Хотя лично ему понравилось, как эти стервецы описали его похождения в одном из миров Галактики. Да… Как давно это было…
Он не спеша направился в зал, где обычно проходили встречи с Хранителями. Их Каста была создана много столетий назад. К тому времени действия Стрелочников в попытках изменить ход истории приняли угрожающий характер. И тогда Создатель собрал тех, которые хорошо знали историю не только отдельных государств, но и параллельных миров. Он назвал их Хранителями. А людей, пытающихся перевести стрелки истории в желаемое для них направление, Стрелочниками.
Первым докладывал Хранитель, который долгое время находился в одном из параллельных миров. Вот уже несколько столетий отдельные государства этого мира боролись между собой за право владеть все большими и большими территориями. Их руководители из далекого будущего решили воспользоваться шансом изменить ход истории в свою пользу. Сложность ситуации заключалась в том, что на небольшой части зарождающегося государства пересеклись интересы сразу двух Стрелочников. Хранителю пришлось приложить немало усилий, чтобы нейтрализовать этих «браконьеров». Судя по докладу, это ему удалось.
Высокий, с загаром, получить который можно только в параллельных мирах, Хранитель каждый вывод своего отчета сопровождал энергичным взмахом руки. Нос с горбинкой и блеск глаз делал его похожим на хищную степную птицу.
Однако уже первые фразы докладчика заставили Главного Хранителя насторожиться. Нет, с заданием он справился – в этом не было никаких сомнений. Но та энергия и экспрессия, с которой Хранитель рассказывал о событиях в далеком, затерявшемся в бескрайних просторах одной из Галактик государстве, свидетельствовали о том, что он принимает произошедшие события слишком близко к сердцу.
Чем это может закончиться, Главный Хранитель хорошо знал по своему прежнему опыту. «Ничего, в следующем своем воплощении он избавится от излишней эмоциональности. Ну что ж, пора его оттуда возвращать. Но как? Самый лучший способ спрятать концы в воду в средневековом государстве – это умереть от чумы», – и, приняв решение, он успокоился.
Подводя итоги доклада, Главный Хранитель, немного повысив голос, заключил:
– Конечно, работа проделана большая и результат получен положительный, но есть и просчеты: раньше назначенного срока погиб полковник Кричевский, найдены раньше времени клады… Постарайтесь, чтобы эффект от этих изменений был затухающим. И прошу обратить внимание, что волны возмущения временных полей идут из XXI века, и нужно анализировать первопричины, а не их последствия. Продумайте в этом направлении свою дальнейшую работу.

***
Отряды конницы и пеших казаков растянулись на многие версты. А уж про обоз и говорить нечего – последние подводы угадывались только по облаку пыли, которое поднималось где-то далеко в бескрайней степи. Настроение у казаков было приподнятое. Еще бы! После победы над польскими отрядами на реке Желтой они схлестнулись с основными силами ляхов под Корсунем. И опять удача была на стороне запорожцев. Разгромив войско коронного гетмана Речи Посполитой и не оставив полякам ни малейшего шанса на спасение, казаки захватили богатые трофеи. Да что там трофеи! Сам Николай Потоцкий со своими командирами оказался в плену у Богдана Хмельницкого.
Позволив казакам несколько дней отдохнуть и отслужив, как и положено у православных, молебен, Хмельницкий отдал своей армии приказ двигаться на Белую Церковь. Этот небольшой городок был расположен совсем в другой стороне от Варшавы. Варшава… Еще вчера Хмельницкий представлял себе, как он с боем возьмет этот город, как отомстит ненавистным ляхам за смерть своей любимой. Но буквально за один вечер все изменилось.
Казаки Кривоноса не смогли доставить к нему Добродумова. По словам полковника, лазутчик погиб при взрыве бочонка с порохом. Ну и поделом этой хитрой бестии! Но главное не в этом. Истина состояла в том, что рассказал ему Максим Кривонос. Как только рядом с Хмельницким появился новый человек, опытный в таких делах полковник стал внимательно присматриваться к Добродумову. Многое в поведении послушника показалось Кривоносу странным. Но, боясь ошибиться, он продолжал хранить молчание.
Так могло бы продолжаться еще некоторое время, но несколько дней назад этот «божий человек» сам пришел к полковнику с предложением убить Мотрону. С его слов выходило, что именно из-за нее Хмельницкий никогда не выступит на Варшаву. Послав своих казаков в Чигирин, Кривонос отдал им приказ инсценировать убийство Мотроны, а саму ее надежно спрятать. Что те и сделали, тайно переправив любимую Богдана в Белую Церковь. Жаль только, что не успели спасти Кричевского. Казаки перевернули все в Чигирине, но полковник словно под землю канул…
Хмельницкий придержал лошадь. Уже в который раз он незаметно для самого себя вырвался вперед, оставляя позади своих побратимов. Мыслями Богдан был уже там, в Белой Церкви, рядом со своей любимой.
В это время отряд, в котором находился гетман, вошел в небольшое село. Несколько десятков аккуратных мазанок пряталось в густой тени вишневых садов. Посреди села, как принято, стояла небольшая церквушка. Чистый и звонкий звук колокола разнесся по всей округе.
Богдан, поддавшись какому-то внутреннему чувству, спешился перед звонницей и, трижды перекрестившись, вошел в церковь. Увидев лампадку, горящую перед ликом Пресвятой Богородицы, Хмельницкий подошел к иконе и, прижавшись к ней пересохшими губами, прошептал: «Спасибо тебе, Пресвятая Божия Матерь, за то, что не оставляешь во смятении рабов Господа нашего. Спасибо, что сохраняешь нас от нечестивых искушений и наставляешь на путь истинный. Аминь».

Содержание

Раннее майское утро 1648 года  ......................................2
Украина. Лугань. Наши дни  ...........................................3
Россия. Москва. Кремль  ..................................................4
Час спустя. Лубянка. Кабинет директора ФСБ...............6
Украина. Лугань. Святоозерье..........................................7
Лугань. Гостиница Miner palace........................................9
Лугань. Центральный городской парк...........................12
Чернобыль. Зона отчуждения..........................................14
XVII век. Украина. Лес под Припятью..........................17
Чигирин. Хутор Суботов.................................................21
Март 1647 года. Чернобыль.............................................26
Чигирин. Август 1647 года. Возвращение.....................37
За два дня до ареста Хмельницкого................................38
Освобождение. Дорога на Запорожье.............................40
Первая победа войска Хмельницкого.............................43
Чигирин – Киев: назад в будущее....................................56
Сечь. Начало апреля 1648 года.........................................64
Апрель – май 1648 г. Желтые Воды.................................70
Дорога домой......................................................................75
Эпилог.................................................................................82

 Комментарии

Комментариев нет