РЕШЕТО - независимый литературный портал
Валерий Панин / Художественная

Моя Голгофа

285 просмотров

У каждого свой Крест...
…Я давно был готов к этому…
В самом начале, когда ко мне пришла мысль поставить на вершине Абай православный крест, я поделился этой идеей с некоторыми из своих знакомых. Одни сказали, что это хорошая задумка; мол, давно надо, а то село погрязло в грехах. Другие пожали плечами: «Чудишь, парень…» И только один заметил: «Наши Алтайские горы особые, не простые… Прежде со старым Эзендеем посоветоваться надо».
Я не знал, кто такой Эзендей, но промолчал. Много позже я вновь услышал таинственное имя и выяснил, что Эзендей – почтенный старец; когда-то камлал, а теперь из-за груза лет доживает с дочерью в К – не. А вскоре случилось мне по общественной надобности проезжать через это селение, и надо же, «уазик» забарахлил! Съехали мы на обочину, шофер под капот полез, а я вышел ноги размять. Помню, осень была поздняя, а тепло стояло – не хуже летнего. Листья еще не все облетели: желтые, красные, с багрянцем, и словно бы прозрачно-голубые. А может, пронзительно-синее небо отсвечивало?..

Неподалеку от тракта, за низенькой оградой стоял в удалении от основного дома крепкий чадыр. Легкий дымок над ним живописно поднимался к небу. Рядом у большой кучи наколотых дров на круглом чурбаке сидел старый, я бы сказал, древний дед с трубкой во рту. Картина показалась мне настолько классической, что невольно подумалось, а не здесь ли мой друг-художник Михалыч рисовал свой акварельный эскиз «Вечность»? Слепящая синева осеннего неба, яркие пятна несброшенной листвы, сидящий старик на фоне вечных гор, невозмутимо ожидающих зимних холодов, все это живо напомнило мне тот эмоциональный удар, который я ощутил, взглянув на кусок картона в мастерской своего товарища…
Неожиданно послышалось: «Опять Эзендей-ака с дочерью поругался». Мимо шли две молодки, споро щелкая кедровые орешки. Одна из них кивнула головой на старика: «Как поссорятся, он садится на свой пень и ни за что в чадыр не пойдет, пока она ему в ноги раз двадцать не поклонится». Женщины засмеялись, с любопытством поглядывая в мою сторону. А я ощутил непонятное беспокойство и непреодолимое желание немедленно поговорить с этим загадочным дедом, почему-то нисколько не сомневаясь, что он – именно тот, кто мне так давно нужен. Подчиняясь внезапному порыву, отбросив неловкость и сомнение, решительно перемахнул через невысокий забор, напрочь забыв, что во дворе может быть злющая собака. Странно, но старик даже не шелохнулся. Он и смотрел-то мимо меня, и если бы не дымящаяся трубка во рту, его можно было принять за искусно вырезанную скульптуру, материалом для которой послужило корневище старой морщинистой лиственницы.
Я шел к нему быстрыми шагами и мучительно соображал, с чего начать разговор. В голове вертелась стандартная фраза: «Эзендей-ака, давно искал с вами встречи…» Но беседу повел не я. Не успев перевести дух, услышал:
– Ты русский…- в голосе старика прозвучал вопрос. Я смешался, и уже хотел рассказывать о том, что во мне понамешано разной крови и что, несмотря на мою внешность, в ней много от наших общих предков. Но в итоге неуверенно произнес:
– Я всем говорю, что русский, хотя…
– В наших духов веришь? – он словно не слышал меня.
– Я верю, что у всего живого есть душа. И у горы, и у речки, и у дерева, и у животных.
– Ты неспокойный…– теперь дед не спрашивал, а будто бы размышлял. – Ты думаешь, что сильно виноват. Перед своими детьми, женщинами, чужими людьми…
– У меня много грехов…
– Ты веришь, что можно исправить грех? – Он сказал «исправить», а не «замолить». – Грех не исправить. Но можно знать, что это – грех. Если ты будешь знать каждый свой грех, знать и помнить – твой Бог простит тебя. Если мало грешишь, мало запоминать надо – легче тогда. Если много грешишь – забывать начинаешь, а за каждый забытый грех душа там, (он показал трубкой вверх), душа твоя шибко мучиться будет.
– У нас над селом гора возвышается, Абай ее название, так я хотел…
– Там дух хороший, – старик закивал головой, – он солнышко встречает. Еще там лиственница есть, ее прадедушка моего прадедушки помнил. Под ней когда-то родник жил, вода целебная была. А когда война шла, с белыми и с красными, командир – то ли тех, то ли других – девушку из нашего рода снасильничать хотел, да не далась она. Он ее с досады шашкой, с плеча… Кровь попала в родник – вода испугалась, в землю спряталась. А мужчина, когда вниз шел, споткнулся, по склону покатился и шею себе сломал…
Он замолчал, а я не знал, как же задать свой главный вопрос. Из чадыра вышла пожилая женщина, одетая в спортивный китайский костюм и в ичиги, на голове тюрбаном был завязан цветастый платок. Вероятно, у нее было намерение поругаться, но заметив меня, она убрала с лица злое выражение и устало сказала:
Тьякши, балам, – это мне, а потом старику:
– Отец, шестой час уже, а ты не обедал, скоро твой сериал начнется.
Дед даже не посмотрел в ее сторону. Вынув изо рта трубку, он проговорил:
– Когда яму копать будешь, не испугайся – вода побежать должна. Сначала красная течь будет, потом прозрачная пойдет… А дух не рассердится. Если чистый придешь, он рад будет. И твой Бог порадуется… Только грехи не забывай – все вспомни! А я с духами говорить буду – тебя охранять надо…
Женщина нетерпеливо топталась рядом, потом решительно подошла и взяла старика под локоть.
– Папа, ну пойдемте, вам покушать надо. – Она помогла ему встать, и он, словно прощаясь, посмотрел на меня:
– Ты русский. – Теперь в его голосе не было вопроса.
Я провожал его взглядом и у меня было такое ощущение, что старый Эзендей-ака благословил мою задумку.
Тем не менее, прошло еще какое-то время, пока все мои приготовления были закончены. Зимой я несколько раз встречался с отцом Сергием, настоятелем нашей церкви. Молодой – моложе меня – он с энтузиазмом поддержал мое решение, и мы тщательно обсудили с ним эскиз креста, технологию его установки и прочие мелочи. Затем я заготовил материалы: брус, тросы, цемент, краску. Крест пришлось делать составной – иначе нужной высоты не получалось, а хотелось, чтобы из села он смотрелся отчетливо.

Меж тем жизнь неслась своим чередом. В декабре прошли выборы депутатов и глав сельских поселений. Было много недовольных моими публикациями, в которых я крепко задевал выдвиженцев от местной правящей группировки. Грозились даже «голову оторвать по-тихому». Жена не на шутку тревожилась обо мне и тихо сердилась за мое вечное отсутствие, но все как-то обошлось. Однако последовавшие в марте региональные выборы также не прошли мимо меня. Время было тревожное, борьба с газетных полос нередко выливалась на улицы. Пару раз мне бросали камни в окно, а однажды подвыпившая компания отморозков встретила меня в темном переулке. Все могло закончиться серьезным мордобоем с увечьями, если бы не вовремя появившийся наряд милиции…
Порой я начисто забывал о своей затее, занятый предвыборной суетой, скандалами и разоблачениями. Хотел приурочить установку креста к Пасхе, но что-то постоянно мешало и отвлекало. Зато, помня наказ старика, я выбрал однажды время и поздней ночью уединился на кухне с чистым листком бумаги и ручкой. Почти до рассвета скрупулезно перетряхивал события своей жизни, вспоминая давно забытые мелочи, и записывал на листок свои неприглядные поступки. Иногда рука надолго замирала в воздухе, а лицо густо покрывалось краской стыда. Оказалось, что грехов у меня, что называется, «вагон и маленькая тележка» – едва уместились на бумаге.
Под утро, тщательно запрятав «компромат», с опухшей головой лег спать. Во сне мне привиделось, что я на коленях стою на опушке леса, за мной темной стеной замерли деревья, и мне надо каяться, надо произносить молитвы, но за спиной кто-то стоит и требует, чтобы я сначала перечислил все свои прегрешения, а мне никак не удается отыскать свой список. Я пробую оправдаться тем, что я сирота, что в моей жизни было много препятствий и трудностей, но этот «кто-то» говорит, что всё это жалкие отговорки… Так и проснулся: в слезах, без покаяния и, похоже, с температурой.

Май, как всегда преподнес свои сюрпризы: холодную погоду с внезапными снегопадами и заморозками. С началом огородных работ страсти по выборам улеглись, люди озаботились посадками и прополкой, и наступило привычное летнее затишье. В начале июня я вплотную занялся выполнением своего плана. Первым делом в редкий свой выходной, пешком взобрался на гору, обследовал подъезд к вершине и выяснил, что немалую часть пути придется весь груз нести на себе, потому что машине до верха не добраться. С соседом, у которого есть бортовой «уазик», договорился о доставке материала, а трое товарищей согласились помочь поднять на вершину все необходимое для установки креста. Отец Сергий приболел, но обещал непременно прийти через несколько дней и совершить обряд освящения креста.
Мне не хотелось заранее афишировать свое мероприятие, а потому заезд запланировал до восхода солнца. К тому времени у моей затеи появилось, на удивление, много противников, особенно среди тех, кто был в лагере моих политических оппонентов, и, во многом благодаря моим стараниям, не получивших вожделенных депутатских мандатов и постов в районной администрации. Снова в мой адрес поступали недвусмысленные угрозы, а кое-кто по-дружески предупреждал, что мне по селу необходимо «ходить с оглядкой»...
В эту ночь я почти не спал. К трем утра разбудил соседа. Все было загружено с вечера, поэтому мы пораньше приехали на пустынную площадь села, где договорились собраться остальные участники «экспедиции». Время тянулось медленно, ребята запаздывали. В природе наступила та пора, когда короткие ночи предупреждают нас о том, что лето подходит к зениту, что не успеешь оглянуться, как отзвенит август, и снова зарядят осенние дожди с неизбежным похолоданием. Вообще, ближе к сорока годам я стал замечать, как время неудержимо убыстряет свой бег, все быстрее происходит смена времен года, и ты все реже строишь планы на будущее, все чаще подводишь итоги прожитому…
Сосед мой спал, уронив голову на руль. Стало совсем светло, село начало просыпаться: забегали собаки, важно прошла через площадь корова, совсем скоро должны были появиться мужики, подрабатывающие извозом. Стало понятно, что помощников уже не дождаться, и я размышлял, что сейчас предпринять: отставить выполнение своей задумки на завтра или все же попытаться в одиночку выполнить свой замысел. Кто-то внутри меня склонялся к первому варианту, но я уже давно взял в привычку поступать вопреки желаниям своего внутреннего советчика. А потому, разбудив шофера, сказал, что мы выезжаем. Объяснил: сегодня разгрузим материалы на горе, а затем я пешком приду с друзьями, и мы все перетащим на вершину. Соседу очень хотелось спать, деньги с меня он получил, а мои планы его решительно не интересовали. Он тут же завел машину, и мы скоренько выехали за село. Ехали молча, я детально представлял предстоящий объем работ, сожалея, что не взял с собой ничего пожевать; хорошо хоть воды захватил, пожарные ранцы были доверху наполнены.
Переехав мосток через быструю речушку, двинулись вдоль горы, мимо запущенного детского лагеря, мимо дымящегося асфальтового завода, мимо вросшей в землю животноводческой стоянки, непаханых полей, заросших двухметровой крапивой. По мере продвижения вверх, мотор звучал все напряженнее, и также напряженно становилось у меня на душе. Шевелилась предательская мысль: «Зачем тебе это надо?» И тут меня перебили:
– Все, дальше не лезет.
Сосед выключил мотор, стало оглушительно тихо. Мы остановились как раз у того места, до которого я планировал довезти материалы. Тут же виднелась едва заметная тропинка, ведущая к вершине. С непонятным раздражением я принялся разгружать разобранный крест, стальные тросы, мешок с цементом, упакованный в рюкзак, ранцы с водой, кувалду, лом и все остальное. Куча получилась большая. Закрывая борт, сосед спросил: «Поди, не свистнут?» Он оглядел ворох добра, и сам же ответил: «Да кого сюда понесет – здесь и в добрые годы никто не ходил. Говорят, тут в гражданку коммуняка девку оттрахал, а потом шашкой зарубил. А его самого кто-то тоже того, приголубил – вот и обходят люди это место стороной».
Он нетерпеливо ждал, когда я сяду в кабину, а я боролся между желанием отложить все на день и необходимостью выполнить свой долг. Долг, как всегда, победил. Я отбросил докуренную сигарету и сказал:
– Знаешь, ты меня не жди. Я кое-что самое ценное отнесу наверх и там припрячу, а назад пешком прогуляюсь.
Не став возражать, он накатом начал спускаться в долину. У самого подножья горы мотор фыркнул, завелся и вскоре затих за поворотом. Я остался один...

…Нет, они не хотели меня убивать, это я знаю точно…
Когда они появились около полудня следующего дня, я принял их за своих товарищей, которые хоть и поздно, но все же пришли мне помочь. Только было их почему-то пятеро. Жутко хотелось есть, но всё во мне пело и трепетало оттого, что смог почти в одиночку выполнить такое нелегкое дело. Я нисколько не сердился на этих ребят за то, что они, вероятно, вчера здорово поддали, и им было не до установки какого-то креста. Но они все-таки пришли, а, значит, помогут донести тяжелый инструмент до села.
Мне живо представилось, как они будут охать и удивляться, каким это образом без чьей-либо помощи я смог проделать такую огромную работу? Больше всего хотелось услышать от них рассказ о том, как, по меньшей мере, полдеревни по утру неожиданно увидали с восточной стороны на самой вершине Абая черный с позолотой крест, как все удивлялись и спрашивали, кто и когда его соорудил. А я бы стал с достоинством, неспешно рассказывать о своем титаническом труде. Как до кровавых мозолей содрал руки, пока выдолбил в скальной породе глубокую яму, как внезапно из горы вдруг вырвался поток с красной, пахнущей железом водой. Он долго булькал и пузырился, а затем непостижимым образом зажурчал в стороне, под корнями могучей, наполовину засохшей лиственницы, и с каждой минутой становился чище и светлей. Прости, Господи, меня грешного за тщеславие…

…Но это были не мои товарищи…
Я узнал двоих. Один прилюдно грозился оторвать мне голову за своего брата, не ставшего главой сельского поселения. Половина района хохотала над моей статьей о его скрытых махинациях. Второй был в штабе кандидата на пост депутата в Законодательное собрание, и тоже, моими стараниями…А, к чему эти воспоминания?
Я понял, что меня сейчас будут бить. Можно было, пожалуй, убежать, рвануть с крутого склона вниз. При известной ловкости, мне бы это удалось. Но этот проклятый грех тщеславия! А хуже тщеславия только грех трусости… Кроме того, я подумал, что вечно-то бегать не будешь, когда-то нужно выяснить отношения. Ну, побьют меня, сломают ребро или два – эка невидаль! На мне все как на собаке заживает. Зато – не струсил! Их-то вон – пятеро…
…Эх, как же я так неловко упал?..
Первым меня ударил незнакомый парень, с видом профессионального боксера. Он и удар нанес, как профессионал: сначала в солнечное сплетение, и сразу же – в челюсть. Сильно ударил – у меня, наверное, ноги от земли оторвались. А потом я перестал что-либо чувствовать. Скорее всего, здорово приложился головой о камень. Меня сосредоточенно били ногами, а я ничего не ощущал, только видел, что особо стараются те двое, наиболее сердитые. Боли почему-то не было, только стало трудно дышать, а во рту хрустели выбитые зубы.
Вдруг боксер остановил избиение, растолкав остальных в стороны. Он склонился, с тревогой глядя мне в глаза. Затем приподнял мою голову, тут же уронил обратно и вскочил на ноги. Все пятеро горячо заговорили о чем-то, но до меня их слова доходили как бы издалека, словно пленка на магнитофоне крутилась в два раза медленнее. Еще один парень склонился ко мне, стал ощупывать мой затылок. Видимо, что-то ему сильно не понравилось, потому что он тоже заговорил, обращаясь к боксеру и показывая ему свои руки, перепачканные кровью…

Я, наверное, потерял сознание, так как очнулся от сильной боли в груди. Теперь я не лежал на земле, меня подтащили к кресту и прислонили к черной, еще не высохшей крашеной поверхности. При каждом вздохе внутри меня булькало и хрипело и все тело наливалось тяжестью. По видимому, мне сломали ребро… и не одно… Из пятерых парней рядом крутился только один, других не было видно. Он присел передо мной и двумя руками поднял мою опущенную голову. В его глазах читалось и жалость, и страх, и досада, и еще что-то… Что он говорит?.. Скорая, врач… Наверно, врач мне уже не нужен…
А затем исчез и он. Наступила звенящая тишина, в которой все громче и громче слышалось журчание священного родника. Ниоткуда появился Эзендей-ака с трубкой во рту и большим, украшенным лентами бубном в руках. В дневном мареве образ старика расплывался и таял, и было непонятно: то ли я и впрямь вижу обряд камлания над возрожденным родником, то ли мне стало настолько плохо, что… Вдруг я ясно и отчетливо увидел перед собой лицо старого шамана. В его пронзительно мудрых глазах отражалось бездонное вечное небо: «Не бойся, все хорошо будет. Смерти нет – есть другая жизнь, а твой бог уже простил тебя, и духи этих гор о тебе не забудут…»
По моему лицу текли слезы, хотя боли совсем не было, даже дышать стало легче. Я смотрел вниз, на родное село, которое за последние годы стало значительно больше. Отсюда, сверху, почти с небес, оно казалось таким маленьким, таким незащищенным…
А я парил над ним, без устали перечисляя свои грехи…

© Сержан
Теги:
20 June 2008

Немного об авторе:

Разный. Но - искренний.... Подробнее

Ещё произведения этого автора:

Молчи!
Нас было двое...
Легкая смерть

 Комментарии

radistka Kэt 15.53
24 June 2008 03:38
+100. очень сильно и очень талантливо. хотя и тяжеловатое остаётся ощущение...
Валерий Панин3.76
24 June 2008 04:47
Спасибо, дорогая Радистка! Вы чрезвычайно добры ко мне. Согласен насчет тяжеловатого ощущения, но в жизни, поверьте, бывает намного абсурднее, несправедливее и тяжелее.
Еще раз спасибо!