РЕШЕТО - независимый литературный портал
Бровко Владимир / Публицистика

Западная Белоруссия под властью НКВД СССР ч. 4

1690 просмотров

Опальный комиссар государственной безопасности

                                                                ч.4
              Опальный комиссар государственной безопасности 

            В этой части уважаемый читатель, речь у нас пойдёт о следующем (третьем по счету) белорусском Наркоме внутренних дел, комиссаре государственной безопасности 2 ранга Г. Молчанове.
            Он пробыл белорусским наркомом, всего два с половиной месяца (11.12.36—03.02.37) и ничем себя в Белоруссии, если сравнивать с его двумя предшественниками, не отметил!  
            Вероятно он и сам, как человек уже достигший   вершин   власти в НКВД СССР и будучи посвященный во все секреты НКВД, (на примере своих бывших коллег) хорошо понимал, что его повышение - «назначение» в Белоруссию, это отсрочка перед   неизбежным арестом и казнью.

            У него в связи с этой перспективой если бы ему было присуще чувство самосохранения, по моему мнению и один выбор- бежать на Запад. 
            Благо граница с Речью Посполитой или Литвой были рядом и перейти ее зная все пограничные посты и заставы, не составляло никакой   проблемы, скажем под видом охоты в Беловежской Пуще! 
            Ведь убежал же из СССР его комиссар государственной безопасности Г. Орлов.
            А находясь в США А. Орлов написал и издал книгу воспоминаний о И. Сталине и работе НКВД СССР, в которой несколько глав посвятил и герою нашего повествования Г. Молчанове.

           В связи с чем, раз мы потревожили тень Г. Молчанова, то давайте начнем наше повествование с чем давайте его биографии. 
           А был он, как свидетельствуют факты,  далеко не белым и пушистым, не говоря о пресловутых  чекистских  «чистых руках».

          МОЛЧАНОВ ГЕОРГИЙ АНДРЕЕВИЧ (1897, Харьков — 09.10.1937). Родился в семье служащего артели официантов1. Русский. В КП с 12.17. 
        Образование: приходская 3-классная школа 1912; Харьковская торг, школа, бросил в последнем классе 1917. 
          Арестовывался на короткое время за хранение нелегальной большевистской литературы и оружия. 
          В РККА: боец, ординарец в штабе Верховного Главнокомандующего войск Юга России (Антонова-Овсеенко) 11.17—06.18; 

          пом. нач. наблюдательного отд. Гл. полевого упр. штаба Восточного фронта 07.18—11.18; зав. пунктом отд. воен. контроля при 4 армии 11.18—1919; 
         зав. пунктом отд. воен. контроля при 2 Особой армии 1919—02.19; 
          пом. зав. ОО Туркестанской Республики, Самарканд 02.19—07.19; 
          Адъютант Главкома войск Туркестана 07.19—05.20. 

          Как видим в боях Г. Молчанов участия не принимал, все больше тусовался по тылам в адъютантах и по Особым отделам. 
          Видать, учился у старших товарищей, как «быть врагов социалистической революции».
          И наконец способного паренька вскоре заметили и двинули дальше!

           В органах ВЧК—ОГПУ—НКВД:
 зав. политбюро ЧК Кабардинского, Балкарского округов 05.20—07.21; пред. Грозненской губ. ЧК 07.21—10.21;
нач. СОЧ и зам. пред. Горской губ. ЧК 10.21—03.22;
зам. нач. Горского губ. отд. ГПУ, нач. СОЧ 03.22—12.22;
зам. нач. Новониколаевского губ. отд. ГПУ, нач. СОЧ 12.22—05.25; 
нач. Иваново-Вознесенского губ. отд. ГПУ 13.05.25—27.03.29; 
полпред ОГПУ по Ивановской пром. обл. 27.03.29—17.11.31; 
нач. СПО ОГПУ СССР 17.11.31—10.07.34;
нач. СПО ГУГБ НКВД СССР 10.07.34—28.11.36; 

17.11.1931 — 28.11.1936 начальник Секретно-политического отдела ОГПУ при СНК — ГУГБ НКВД СССР,
Комиссар государственной безопасности II-ранга.

      Вот тут, мы уважаемый читатель остановимся и я воспользуюсь редким поводом, показать вам, чем занимался Секретно – политический отдел ГПУ возглавляемый Г. Молчановым, более подробно. 
   
     Тем более, что вопросы агентурной работы, что в ЧК, что в НКВД, что в ГПУ или КГБ СССР остались они и те же. 
     Просто люди приходят и уходят а принципы, структура и методы остаются прежними!
     Правда, сейчас добавились разнообразные технические средства контроля и снятия информации, но агентурная работа по прежнему имеет приоритет во всех спецслужба. 
     И вам, уважаемый читатель не лишне будет освежить свои познания в этом вопросе. 

    А заодно, вы легко представите, чем был занят, до назначения в Белоруссию Г. Молчанов.

         А Секретно-политического отдела ОГПУ при СНК   преследовал всех противников Сталина — крестьян, выступавших против коллективизации, троцкистов, правых оппозиционеров, священнослужителей и др. 
         Но, делал он это не сам и не руками не очень многочисленных и не очень искусных в контрразведывательной деятельности штатных сотрудников. 
         Все данные о явных и мнимых врагах народа в НКВД СССР поставляла агентура. А Г. Молчанов и ему подобные чекисты как раз эту агентуру вербовали и с ней работали!
       
       В связи с чем, слово имеет первый наш свидетель Александр Орлов. 
       И вот, что он написал в своей книге: «ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ СТАЛИНСКИХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ»
http://krotov.info/lib_sec/15_o/rl/ov2.htm. Все кто, эту книгу не читал, настоятельно рекомендую почесть!
Александр Михайлович Орлов (в отделе кадров НКВД значился как Лев Лазаревич Никольский, в США — Игорь Константинович Берг, настоящее имя — Лев (Лейба) Лазаревич Фельдбин;
21 августа 1895, Бобруйск, Минская губерния — 25 марта 1973, Кливленд, штат Огайо) — советский разведчик, майор госбезопасности (1935). 
Нелегальный резидент во Франции, Австрии, Италии (1933—1937), резидент НКВД и советник республиканского правительства по безопасности в Испании (1937—1938).
С июля 1938 года — невозвращенец, жил в США, преподавал в университетах.
На Западе А. Орлова называли генералом, приравнивая его звание майора госбезопасности к званию генерал-майора.
                        МАШИНА ИНКВИЗИЦИИ
          «До сих пор я ограничивался кратким изложением официальных судебно-следственных материалов, уделяя внимание тем обстоятельствам, которые позволяют прояснить сущность московских процессов. Теперь следует ввести читателя за кулисы этих судебных заседаний и показать ему шаг за шагом, как был организован этот многоактный, величайший в человеческой истории обман, и какими средствами Сталину и его подручным удалось превратить выдающихся борцов и вождей революции в послушных марионеток, разыгрывающих что-то вроде кукольного спектакля.
           В начале 1936 года Молчанов собрал около сорока видных сотрудников "органов" на специальное совещание. Среди собравшихся были начальники наиболее важных управлений НКВД и их заместители.
           Молчанов сообщил им о раскрытии гигантского заговора, во главе которого стояли Троцкий, Зиновьев, Каменев и другие бывшие руководители оппозиции. 
           Организация заговорщиков, тайно действовавшая в течение нескольких лет, создала террористические группы почти во всех крупных городах. 
          Она поставила целью убить Сталина и вообще членов Политбюро и захватить власть в стране. 
          Кратко обрисовав особенности и масштабы раскрытого заговора, Молчанов информировал присутствующих, что по приказу народного комиссара внутренних дел Ягоды все они, кроме начальников управлений и их заместителей, освобождаются от текущих обязанностей и поступают в распоряжение Секретного политического управления НКВД для проведения следствия. 
           Он подчеркнул, что Сталин лично будет наблюдать за ходом расследования, а помогать ему в этом будет секретарь ЦК Ежов. 
         Итак, партия доверила органам НКВД исключительно ответственное задание, и по ходу работы следователи должны будут проявить себя не только как чекисты, но и как члены партии.
         Молчанов недвусмысленно дал понять собравшимся, что Сталин и Политбюро считают обвинения, выдвинутые против руководителей заговора, абсолютно достоверными и, таким образом, задачей каждого из следователей является получение от обвиняемых полного признания. Возможным попыткам заговорщиков настаивать на своём алиби не стоит придавать значения: известны случаи, когда некоторые из них пытались давать указания террористическим группам, уже находясь в тюрьме.
           Молчанов сформировал из присутствующих несколько следственных групп, выяснил с ними технические детали предстоящего следствия и порядок координации всей работы. В заключение он процитировал им секретный циркуляр за подписью народного комиссара внутренних дел Ягоды, в котором Ягода предупреждал следственные органы о недопустимости применения к обвиняемым любых незаконных методов следствия - таких, как угрозы, обещания или запугивание.
          Всё услышанное поразило участников совещания. 
          Посыпались вопросы: как же могло случиться, что такой гигантский заговор был раскрыт без их непосредственного участия? Ведь вся оперативная деятельность НКВД и вся сеть тайных информаторов, доносивших о каждом шаге участников оппозиции, были сосредоточены в их руках. А их даже не укоряют за то, что они проглядели гигантскую организацию заговорщиков, - как же так? Разве не их прямым делом является раскрытие заговоров, - а тут выясняется, что этот заговор существует уже несколько лет...
        Схема предстоящего судебного процесса и его подготовки были детально разработаны Сталиным и Ежовым. Практическое исполнение операции, запланированное ими, было возложено на народного комиссара внутренних дел Ягоду.
       Согласно сталинскому плану, следовало доставить в Москву из ссылки и различных тюрем около трёхсот бывших участников оппозиции, имена которых были широко известны, подвергнуть их "обработке", в результате которой примерно пятая часть узников окажется сломленной, и набрать таким образом группу из пятидесяти или шестидесяти человек, сознавшихся, что они участвовали в заговоре, возглавляемом Зиновьевым, Каменевым и Троцким.
         Затем, используя эти показания, организаторы судебного процесса смогут направить его острие против Зиновьева и Каменева и методами угроз, обещаний и прочих приёмов из арсенала следствия, заставить самих этих деятелей признать, что они возглавляли заговор против Сталина и советского правительства.
         Чтобы ускорить осуществление сталинского плана, было решено подсадить в камеры к обвиняемым несколько тайных агентов НКВД, которые и на предварительном следствии, и перед судом изображали бы участников заговора и выдавали Зиновьева и Каменева за своих предводителей.
         У руководителей следствия уже имелся некоторый "задел" в лице Валентина Ольберга - тайного агента НКВД, Исаака Рейнгольда, крупного советского чиновника, лично знакомого с Каменевым, и Рихарда Пикеля, в прошлом возглавлявшего секретариат Зиновьева. 
         Все трое сыграли решающую роль в следственной подготовке первого московского процесса.
          Ольберг был давним агентом Иностранного управления НКВД и когда-то работал в Берлине тайным информатором в среде немецких троцкистов. В 1930 году, по поручению немецкого резидента ОГПУ, он пытался попасть в секретари к Троцкому, жившему тогда в Турции, но этот номер не прошёл: он был явно неспособен завоевать доверие Троцкого. 
          Когда к власти в Германии пришёл Гитлер, ОГПУ отозвало Ольберга в СССР и направило его на временную работу учителем в Таджикистан. Там, в Сталинабаде, Ольберг прозябал недолго: вскоре он снова понадобился Иностранному управлению для выполнения зарубежных поручений. Оно послало его в Прагу - следить за деятельностью левых германских партий, обосновавшихся в Чехословакии.
          Вторично отозванный в СССР в 1935 году, Ольберг вскоре переводится в Секретное политическое управление НКВД, возглавляемое Молчановым. В этот период ЦК партии и "органы" усиленно занимаются проблемой роста троцкистских настроений в Высшей партийной школе. Студентам ВПШ, изучавшим Маркса и Ленина "по первоисточникам", понемногу становилось ясно, что "троцкизм", заклеймённый Сталиным как ересь, в действительности представляет собой подлинный марксизм-ленинизм.
        Наиболее серьёзное положение создалось в Горьковском пединституте, студенты которого образовали даже нелегальные кружки по изучению трудов Ленина и Троцкого. Здесь ходили по рукам запрещённые партийные документы, в том числе знаменитое "ленинское завещание". Ольберг считался одним из наиболее опытных агентов, поэтому НКВД решил направить его на работу в этот пединститут.
         Отбор преподавателей в высшие партийные школы производится в СССР с особой тщательностью. 
         Сюда подходили только особо надёжные партийцы, никогда не принадлежавшие к какой бы то ни было оппозиции, вдобавок имеющие высшее партийное образование и большой педагогический опыт. 
           Прошлое каждого лица, намечаемого на такую преподавательскую работу, и его автобиография перепроверялись во всех партячейках и отделах кадров, где он когда-либо работал, после чего собранные данные направлялись на утверждение в специальную комиссию, куда входили представители НКВД и ЦК партии.
           Естественно, Валентин Ольберг никогда не смог бы удовлетворить этим строгим требованиям, если б не протекция.
        Ольберг не был членом ВКП (б) и даже гражданином Советского Союза. Из официальной стенограммы первого московского процесса явствует, что он гражданин Латвии, вдобавок прибывший в СССР как турист по паспорту Республики Гондурас, купленному в Чехословакии. 
         К тому же Ольберг не имел высшего образования, что уж никак не позволяло ему рассчитывать на должность преподавателя кафедры общественных наук. Несмотря на всё это, Молчанову удалось настоять перед Отделом высшей школы ЦК партии, что его секретный сотрудник может и должен быть назначен в Горький. В ЦК снабдили Ольберга копией приказа о назначении его преподавателем истории революционного движения.
     Впрочем, назначение Ольберга всё же не обошлось без осложнений. Прибыв в Горький, он представился члену бюро обкома партии, некоему Елину, имевшему партийное поручение знакомиться с новоназначенными преподавателями и инструктировать их по политическим вопросам. Разговаривая с Елиным, Ольберг запутался в ответах, противоречиво осветил своё прошлое и кончил признанием, что он вообще не историк, не член ВКП (б) и даже не советский гражданин. 
        Подозревая, что Ольберг подделал документы, Елин немедленно доложил о своих сомнениях Горьковскому областному управлению НКВД и в ЦК партии. Молчанов, узнав об этом, начал лихорадочно названивать в ЦК. 
       Ежов вызвал Елина и распорядился оставить Ольберга в покое: "Пусть преподает в институте!" Этот эпизод, как мы увидим позже, сыграет роковую роль в связи с первым московским процессом и приведёт к гибели Елина.
         Когда в начале 1936 года развернулась подготовка к этому процессу, Молчанов использовал Ольберга в качестве провокатора: фигурируя в роли подследственного, Ольберг должен был дать ложные показания, порочащие Льва Троцкого и тех уже арестованных старых большевиков, которых Сталин решил предать суду.
         Ольберга не пришлось вынуждать к этому. Ему просто объяснили, что поскольку он отличился в борьбе с троцкистами, теперь его выбрали для выполнения почётного задания: он должен помочь партии и НКВД ликвидировать троцкизм и разоблачить Троцкого на предстоящем судебном процессе как организатора заговора против советского правительства.
          Ему было сказано, что, независимо от того, какой приговор суд вынесет ему лично, его освободят и направят на ответственную должность на Дальнем Востоке.
        Ольберг подписывал все "протоколы допросов", какие только НКВД считал нужным составить. Подписал, в частности, признание, что он, Ольберг, был послан Седовым в СССР, по указанию Троцкого, с заданием организовать террористический акт против Сталина.
         По прибытии в Советский Союз он поступил работать преподавателем в город Горький, где установил контакт с другими троцкистами; они совместно разработали план убийства Сталина. 
          Этот план, по Ольбергу, заключался в том, чтобы послать в Москву для участия в первомайской демонстрации студенческую делегацию, состоящую из убеждённых троцкистов, и руками этих студентов убить Сталина, когда он будет стоять, как обычно, на мавзолее. 
         Ольберг показал также, что он является агентом гестапо, причём Троцкому это, разумеется, было известно.
      Чтобы придать "троцкистскому заговору" больший размах, Молчанов приказал Ольбергу обрисовать в качестве террористов также его ближайших друзей по Латвии и Германии, бежавших в 1933 году в СССР от гитлеровских преследований. 
          Необходимость в предательстве такого рода застала Ольберга врасплох. 
         Он понимал, из каких соображений Сталин ополчился против Зиновьева, Каменева и Троцкого, но не мог понять, зачем всемогущему НКВД накапливать ложные свидетельства против этой маленькой кучки беглецов, которым посчастливилось найти в СССР убежище. Ольберг умолял Молчанова не заставлять его клеветать на своих личных друзей, но тот напомнил ему, что приказы следует исполнять, а не критиковать.
       Ольберг не отличался ни смелостью, ни сильной волей. Хотя он знал, что является лишь мнимым обвиняемым, как в дальнейшем станет мнимым подсудимым, тем не менее суровая тюремная обстановка и безнадёжность положения прочих обвиняемых по этому делу сделали его робким и боязливым. Он опасался, что сопротивление домогательствам Молчанова обернется немедленным переводом его из мнимых обвиняемых в категорию "настоящих", и подписал в конечном счёте всё, что ему предлагалось засвидетельствовать.
           В официальном отчёте о судебном процессе - первом из московских процессов тех лет - из всех друзей Ольберга был упомянут лишь один: молодой человек, по имени Зорох Фридман (Ольберг именовал его "агентом гестапо"). 
       Однако в неопубликованных протоколах допросов, подписанных Ольбергом в НКВД, я в своё время видел и другие имена. 
        Всё это были его друзья, которых ему было приказано оклеветать. Хорошо помню, что среди них были братья Быховские, по профессии химики, нужные Молчанову в качестве "изготовителей бомб" для террористов. Встречалось там также имя некоего Хацкеля Гуревича, готовившего якобы убийство Жданова, который сменил Кирова на посту первого секретаря Ленинградского обкома.
          Другим эффективным орудием в руках НКВД стал Исаак Рейнгольд. Я знал его ещё с 1926 года. Это был крупный тридцативосьмилетний мужчина с привлекательным, энергичным лицом. Он элегантно одевался и внешне походил скорее на дореволюционного аристократа, нежели на советского партийца.
          Не будучи старым членом партии, Рейнгольд благодаря своим незаурядным способностям и родству с народным комиссаром финансов Григорием Сокольниковым, быстро выдвинулся на ответственные должности в правительстве.
         Двадцати девяти лет он вошёл в состав советской экономической делегации, которая вела переговоры с французским правительством, и был назначен членом коллегии народного комиссариата финансов.
        На даче Сокольникова Рейнгольд встречал многих видных большевиков, в том числе Каменева. Подобно тысячам молодых партийцев, Рейнгольд примкнул было вначале к оппозиции, однако вскоре отошёл от неё, перестал активно участвовать в партийной работе и отдавал все свои силы административной деятельности. 
              К моменту ареста он был председателем Главхлопкопрома.
              Когда в начале 1936 года руководство НКВД и Ежов отбирали кандидатов для предстоящего процесса, их выбор пал на Рейнгольда по той простой причине, что его личное знакомство с Каменевым и Сокольниковым давало шанс использовать его как свидетеля против них обоих. С другой стороны, принадлежность Рейнгольда, пусть кратковременная, к оппозиции позволяла его шантажировать.
             Итак, Рейнгольда арестовали. Следователи заявили ему: НКВД располагает информацией, что Каменев вовлёк его в террористическую организацию, и потребовали, чтобы он помог разоблачить Каменева и Зиновьева как руководителей заговора, направленного против советского правительства.
           Молчанов всячески убеждал Рейнгольда, что только показания, разоблачающие этих людей, могут спасти его, Рейнгольда, жизнь. 
          Тем не менее, Рейнгольд неистово отрицал своё участие в каком бы то ни было заговоре и уверял Молчанова, что до 1929 года в глаза не видел Каменева.
           Так ничего и не добившись, Молчанов передал Рейнгольда следственной группе, возглавляемой заместителем начальника Оперативного управления НКВД Чертоком, отъявленным негодяем и садистом. 
          Черток и его люди бились с Рейнгольдом чуть ли не три недели. Они подвергали его непрекращающимся допросам, длившимся иногда по сорок восемь часов без перерыва на еду и сон; играли на его семейных чувствах, подписывая в его присутствии ордер на арест всей его семьи. 
           Однако трёх недель оказалось недостаточно, чтобы сломить волю и железное здоровье Рейнгольда.
           Когда обычные инквизиторские приёмы были исчерпаны, Молчанов, по совету Ежова, прибег к такому трюку.
           Рейнгольда на несколько дней оставили в покое. Затем неожиданно подняли среди ночи, доставили из камеры к следователю и предъявили ему фальшивое постановление Особого совещания при НКВД.
            В этой бумаге, заверенной официальной печатью, говорилось, что Исаак Рейнгольд приговорён к расстрелу за участие в троцкистско-зиновьевском заговоре, а члены его семьи подлежат ссылке в Сибирь.
          Молчанов на правах старого знакомого Рейнгольда посоветовал ему написать прошение о помиловании непосредственно на имя секретаря ЦК партии Ежова.
          Пусть, дескать, тот распорядится отсрочить исполнение смертного приговора и пересмотреть дело. 
         Рейнгольд последовал совету и тут же написал длинное заявление, адресованное Ежову.
         Следующей ночью Рейнгольда опять привели к Молчанову. Молчанов сообщил ему, что Ежов прочитал заявление и распорядился, чтобы постановление Особого совещания было отменено, однако лишь при условии, что Рейнгольд согласится помочь следствию "вскрыть преступления троцкистско-зиновьевской банды".
         Получалось, что судьба Рейнгольда отныне в его собственных руках. 
         Его отказ от показаний, направленных против Зиновьева и Каменева, автоматически приведёт смертный приговор в исполнение, и, напротив, согласие признать то, что требует следствие, означает спасение, Молчанов не сомневался, что Рейнгольд, проведший последние сутки под угрозой нависшей над ним гибели, жадно ухватится за ежовский вариант.

            Но, Рейнгольд оказался более мужественным человеком, чем ожидал Молчанов.
           Он выдвинул встречное условие: он согласен подписать любые показания, направленные как против него самого, так и против других людей, но только в том случае, если представитель ЦК партии заявит ему, что партия считает его ни в чём не повинным, однако интересы партии требуют именно таких признаний, каких домогаются от него. 
            Молчанов предупредил Рейнгольда, что попытки диктовать какие-то встречные условия могут расценить как отказ принять требование Ежова Это может плохо кончиться. Однако Рейнгольд стоял на своём.
            На следующий день Молчанов доложил Ягоде, как обстоят дела с Рейнгольдом. 
           Стремясь получить наконец хоть какие-то свидетельства вины Каменева и Зиновьева, Молчанов, был склонен принять условие, выдвинутое Рейнгольдом.
            Но Ягода был решительно против. 
           Он запретил Молчанову "торговаться с такой мелкой сошкой, как Рейнгольд", будучи уверен, что Рейнгольд и без того сдастся, если его ещё некоторое время подержать на грани жизни и смерти.

         Между тем время шло. Сталин с нетерпением ожидал результатов следствия, а в активе НКВД было пока лишь одно свидетельское показание, направленное против обвиняемых троцкистов, да и то было подписано Ольбергом, тайным энкаведистским агентом. 
          Вдобавок в нём не содержалось никакой компрометирующей информации о Зиновьеве и Каменеве. Требовалось что-то срочно предпринять, дабы следствие сдвинулось с мёртвой точки.
          Наконец Ежов вмешался лично. 

         Он выразил удивление, почему это НКВД пытается "ломиться в открытую дверь" Ежов вызвал, Рейнгольда из тюрьмы и от имени ЦК заявил ему, что свою невиновность и преданность партии Рейнгольд может доказать, только помогая НКВД в изобличении Зиновьева и Каменева. 

          После этого разговора поведение Рейнгольда полностью изменилось. Из непримиримого противника следователя Чертока он превратился в его ревностного помощника. Он подписывал всё, что требовалось следствию, и даже помогал следователям редактировать собственные показания.
         В противоположность Ольбергу Рейнгольд ни разу не поинтересовался, какой приговор могут ему вынести. 
            Он полагался на порядочность и совестливость Сталина и Ежова.»

      Тут я прерву текст А. Орлова и расскажу о И. Рейнгольде,  чуть больше!
      Эта информация очень будет полезна всем так называемы российским казакам! А то все грешат на Сталина. Мол это он казаков уничтожил!http://narpolit.livejournal.com/51516.html

         «Исаака Рейнгольда иначе как жертвой преступного режима не называют. Мол, крупный советский чиновник, хозяйственник жил, не тужил, занимался себе хлопком, будучи начальником Главхлопкопрома, а тут, надо же, попал в мясорубку троцкистско-зиновьевского процесса (Первого московского). 
         А между тем, «преступный режим» создавался не без его активного участия.
        Для начала, пребывая в должности комиссара финансов в Белоруссии, Рейнгольд был одним из инициаторов попытки образования Белорусско-Еврейской республики.
        Исаак Иосифович родился в Минской губернии, и не мог не обделить вниманием родные места. Однако кульбит с новой республикой не удался.
         И тогда всю свою буйную энергию Рейнгольд обратил на донских казаков. 
         В 1919 году, будучи членом Донского областного ревкома он в докладной записке в ЦК РКП(б) давал свои обоснования тому, почему необходимо истребить казаков.
          «Почувствовав себя победителями, мы бросили вызов казакам, начав их массовое физическое истребление, - докладывал Рейнгольд.
     - Бесспорно, принципиальный наш взгляд на казаков, как на элемент, чуждый коммунизму и советской идее, правилен.
        Казаков, по крайней мере, огромную их часть, надо будет рано или поздно истребить, просто уничтожить физически, но тут нужен огромный такт, величайшая осторожность и всяческое заигрывание с казачеством. 
        Ни на минуту нельзя упускать из виду того обстоятельства, что мы имеем дело с воинственным народом, у которого каждая станица – вооружённый лагерь, каждый хутор – крепость».
     По-своему Исаак Иосифович был прав; именно против таких, как он, станицы и вооружались.

     На практике умозаключения Рейнгольда превращались в потоки крови. 

     С конца зимы 1919 года гражданская война на донской земле приняла невиданно ожесточённый характер.
          Курс был взят на полное истребление казаков. По мнению новых вершителей судеб, казаков необходимо было как евангельских свиней сбросить в Чёрное море. 
      «В одном из хуторов Вёшенской старому казаку за то только, что он в глаза обозвал коммунистов мародёрами, вырезали язык, прибили его гвоздями к подбородку и так водили по хутору, пока старик не умер, - рассказывали Войсковому Кругу побывавшие в станице Бессонов и Веселовский. –
          В станице Каргинской забрали 1000 девушек для рытья окопов. Все девушки были изнасилованы и, когда восставшие казаки подходили к станице, выгнаны вперед окопов и расстреляны… 
         С одного из хуторов прибежала дочь священника со «свадьбы» своего отца, которого в церкви «венчали» с кобылой.
         После «венчания» была устроена попойка, на которой попа с попадьей заставили плясать. 
          В конце концов, батюшка был зверски замучен…»
          В результате такого тактического подхода станицы обезлюдели.
         В некоторых было уничтожено до 80% жителей. За период гражданской войны численность донских казаков сократилась на 50,4%. Если в 1917 году на Дону проживало 1517178 человек, то к 1926 году осталось 750402 человека. 

     Зато за верную политработу в частях Красной Армии в 1919-1920 годы Рейнгольда наградили золотым портсигаром. 
        Однако история возвращает свои долги. Свой кровавый путь Исаак Рейнгольд закончил 25 августа 1936 года в Москве на Донском кладбище. Его уничтожили как «троцкиста-двурушника» за «самые близкие отношения и тесную связь с гнусным подонком троцкистско-зиновьевской оппозиции Л.Я.Файвиловичем», которого арестовали по делу об убийстве Кирова».

           Теперь, разобравшись с И.Рейнгольдом, я снова продолжу цитирование А. Орлова:

            «Со временем мы увидим, какую огромную помощь Рейнгольд оказал НКВД в подготовке фальсифицированного процесса. На суде он оказался не только главным орудием НКВД, но неосновным помощником прокурора Вышинского. Рейнгольда использовали несравненно шире, чем Ольберга. 
          Являясь иностранцем и постоянно живя за границей, Ольберг не мог стать непосредственным свидетелем "враждебной деятельности" Зиновьева, Каменева и других бывших партийных вожаков. Напротив, Рейнгольд, крупный советский работник, вполне мог сойти за участника тайных встреч и совещаний с бывшими вождями оппозиции.

       Рейнгольдом было подписано, в частности, показание, где говорилось, что, являясь членом троцкистско-зиновьевской организации, он подготавливал убийство Сталина, вообще же развивал свою преступную деятельность под личным руководством Зиновьева, Каменева и Бакаева.
        Кроме того, Рейнгольд засвидетельствовал, что убийство Кирова было организовано Зиновьевым и Каменевым и что террористические акты планировались не только против Сталина, но и против Молотова, Ворошилова, Кагановича и прочих вождей.

        Он оказался настолько полезным "свидетелем" что организаторы судебного процесса решили не ограничиваться его показаниями против Каменева и Зиновьева, как было задумано вначале.
       Теперь он подписывал показания чуть ли не против всех бывших партийных деятелей, которые должны были пригодиться на последующих процессах. По требованию Ежова, он оклеветал в своих показаниях бывшего главу советского правительства - Рыкова, бывших членов Политбюро - Бухарина и Томского, оклеветал также Ивана Смирнова, Мрачковского и Тер-Ваганяна.

      Сотрудничество Рейнгольда с руководителями следствия зашло так далеко, что временами они просто забывали, что он является обвиняемым. 
        Отсюда и такая странность в "свидетельских показаниях" Рейнгольда: они принадлежат словно бы не раскаивающемуся террористу, только накануне замышлявшему убийство Сталина, а негодующему обвинителю. 
     Он гневно характеризует организацию, к которой якобы принадлежал, как "контрреволюционную террористическую банду убийц, пытавшуюся подорвать могущество страны всеми доступными ей средствами".
     Показания Рейнгольда, тщательно выверенные Мироновым, начальником Экономического управления НКВД, и Аграновым, Ягода передал Сталину.

     На следующий день Сталин вернул эти бумаги с поправками, вызвавшими невероятный переполох среди руководства наркомата внутренних дел: из показаний, где Рейнгольд свидетельствует, что Зиновьев настаивал на убийстве Сталина, Молотова, Кагановича и Кирова, Сталин собственноручно вычеркнул фамилию Молотова.

     Ягоде ничего не оставалось, как распорядиться, чтобы руководители следственных групп не упоминали эту фамилию в показаниях обвиняемых, касающихся покушений на вождей партии и государственных деятелей. 
          Было очевидно, что между Сталиным и Молотовым возникло какое-то разногласие и Молотов может в любой момент бесследно исчезнуть с политического горизонта страны, как это ранее произошло с главой правительства РСФСР Сырцовым, прежним сталинским фаворитом. 
         Работники НКВД знали, что от Сталина можно ожидать всего: сегодня он вычёркивает Молотова из списка жертв, намеченных заговорщиками, а назавтра потребует включить его уже в списки участников этого заговора, замышлявших убийство "вождей".

      Ввиду того что этот эпизод интересен с точки зрения трактовки московских процессов как орудия сталинских политических интриг, я вернусь к нему в одной из последующих глав.
      В показания Рейнгольда Сталин внёс и другие исправления. Иногда они носили деловой характер, однако нередко были такого сорта, что руководители НКВД, перечитывая их, едва могли сдержать ироническую усмешку, а то и начинали, втихомолку хихикать. Например, прочитав в показаниях Рейнгольда, что Зиновьев настаивал на необходимости убить не только Сталина, но также и Кирова, Сталин сделал такую приписку: "Зиновьев заявил: недостаточно свалить дуб, все молодые дубки, поднявшиеся вокруг, тоже должны быть вырваны".

     К удовольствию Сталина, государственный обвинитель Вышинский дважды повторил на суде это цветистое сравнение, 
           В другом абзаце тех же показаний, где Рейнгольд рассказывает, как Каменев пытался обосновать необходимость террористических методов, Сталин вставил такую фразу, будто бы произнесённую Каменевым: 
          "Сталинское руководство сделалось прочным, как гранит, и глупо было бы надеяться, что этот гранит сам даст трещину. Значит, надо его расколоть"   

     Ещё одним орудием организаторов процесса сделался Рихард Пикель. Он не был старым членом партии и понадобился следствию только потому, что когда-то заведовал зиновьевским секретариатом. 
      Ежов и Ягода полагали, что это обстоятельство придаст показаниям Пикеля против Зиновьева необходимую убедительность.
     Я довольно хорошо знал Пикеля. Он был добродушным, обходительным человеком, сентиментальным от природы. В юности писал лирические стихи, потом перешёл на прозу и стал членом Союза советских писателей.

    В своё время Пикель принимал активное участие в гражданской войне, был руководителем политотдела 16-й армии. Как и Рейнгольд, он примкнул к оппозиции, но ненадолго.
         Порвав с ней, он не занимал сколь-нибудь значительных постов, а непосредственно перед арестом был директором и одновременно политическим руководителем московского Камерного театра.
        Пикель любил театр и был вполне удовлетворён своей должностью. От политической деятельности он ушёл и посвящал свой досуг литературной работе и романтическим похождениям, в которых участвовали молодые актрисы его театра. 

        Кроме того, он увлекался игрой в покер, по большей части в обществе видных сотрудников НКВД. В эту среду он охотно был принят как искусный карточный игрок и "компанейский парень". Вдобавок его весьма жаловали жёны этих деятелей.
       Выходные Пикель проводил чаще всего на загородных дачах высокопоставленных чекистов, свободно пользуясь их персональными машинами и прочими жизненными благами. 

          В 1931 году он всё лето провёл на даче начальника московского областного управления НКВД, невдалеке от сталинской резиденции. Благодаря покровительству своих друзей из НКВД он совершил два приятных заграничных путешествия - одно по Европе, другое в Южную Америку.
          Друзья Пикеля были искренне огорчены, узнав, что Ежов и Ягода решили ввести его в новый судебный спектакль в качестве подсудимого. Они пытались заступиться за него, но тщетно. Впрочем, они смирились с необходимостью его ареста, когда Ягода сказал им, что Пикель не будет отбывать назначенного наказания в лагере. Его поставят прорабом на одну из крупных строек, находящихся в ведении НКВД.

          Пикель был прямо-таки сражён внезапным арестом. Тем не менее, несмотря на свою природную деликатность, он довольно долго оказывал сопротивление следователям и отказывался наговаривать на себя и на своего бывшего шефа Зиновьева. Ягода решил прибегнуть к помощи своих подчинённых из числа друзей Пикеля. Это были начальники различных отделов НКВД - Гай, Шанин и Островский.
           Отныне следствие приняло в глазах Пикеля характер почти семейного дела. 
           Ему уже не задавали формальных вопросов: "Назовите вашу фамилию! Назовите ваше имя! Сколько времени вы принадлежали к оппозиции?" 
          От Пикеля не требовали больше, чтобы он называл сидящих перед ним энкаведистов "гражданин следователь", он мог запросто обращаться к ним по имени: "Марк", "Шура", "Иося". 

       Если б сюда на стол ещё колоду карт, - всё выглядело бы, как раньше, на свободе - за игрой в добрый старый покер. Однако напротив "Марка", "Шуры" и "Иоси" Пикель сидел теперь в качестве заключённого. Они откровенно сказали ему, что не смогли спасти его от ареста, - "этого потребовали сверху", но если он согласится помочь НКВД своими показаниями против Зиновьева и Каменева, - они обещают ему, что, каким бы ни был приговор суда, Пикель отбудет свой срок не в лагере, а "на воле", в качестве одного из руководителей затеваемой крупной стройки на Волге,
     Пикель сдался. Он просил только, чтобы ему устроили встречу с самим Ягодой, который должен подтвердить все эти обещания. Ягода согласился побеседовать с Пикелем и всё великодушно подтвердил, после чего Пикеля передали в распоряжение Миронова, который составил ему текст требуемых от него показаний.

          В мироновском кабинете состоялась встреча Пикеля с его давним приятелем Рейнгольдом - тот был в ведении Миронова. Так Пикель занял предназначенное ему место в сценарии будущего судебного процесса.

      В своих показаниях, подготовленных Мироновым, Пикель признал, что по настоянию Зиновьева он совместно с Бакаевым и Рейнгольдом готовил покушение на Сталина. Он подтвердил также свидетельство Рейнгольда, что бывший троцкист Дрейцер пытался организовать покушение на жизнь Ворошилова. Но основная часть показаний Пикеля была направлена против Зиновьева.
      В противоположность Рейнгольду, который уже с готовностью подписывал всё, что от него требовали, и притом верил, что выполняет задание партии, Пикель, как правило, воздерживался от ложных показаний против других обвиняемых. Исключение он делал только для Зиновьева, ибо считал себя связанным обещанием, данным Ягоде.

      От него требовали, чтобы он свидетельствовал и против остальных обвиняемых, однако Пикель выработал для себя такое правило: если арестованный "сознался" или был оговорен другими обвиняемыми, - тогда и Пикель соглашался подтвердить эти показания. В то же время он категорически отказывался клеветать на людей, в отношении которых НКВД не располагал ещё компрометирующими данными. Рейнгольд, со свойственной ему энергией, самозабвенно бросился на помощь следователям; Пикель, напротив, был воплощением апатии и инертности. Постепенно он утрачивал свойственную ему общительность, сделался вовсе некоммуникабельным и оказался в состоянии глубокой депрессии.

     Между тем, как мы знаем, Пикелю была отведена исключительно важная роль свидетеля, выступающего персонально против Зиновьева. Поэтому руководителей следствия начало беспокоить его душевное состояние. 

    Они опасались за его рассудок. Тогда Ягода приказал его бывшим друзьям навестить Пикеля в тюрьме и проявить к нему внимание и сочувствие. Пикеля перевели в лучшую камеру, где Шанин, Гай и Островский стали навещать его довольно часто. Захватив с собой колоду карт, бутерброды, кое-какие напитки, они порой засиживались в его обществе до глубокой ночи. Эти посещения приободрили Пикеля. Он воспрял духом, острил, как в доброе старое время, и, кажется, иногда даже забывал, где находится. Но вдруг, как бы спохватившись, становился серьёзным, и у него вырывалось: "Ох, ребята, боюсь, вы меня впутали в грязное дело. Смотрите, как бы вам не лишится классного партнера!"

    Показания Валентина Ольберга, Исаака Рейнгольда и Рихарда Пикеля дали руководству НКВД необходимый материал для обвинения Зиновьева, Каменева, Смирнова, Бакаева, Тер-Ваганяна и Мрачковского.

    Таким образом, создалась основа для открытого судебного процесса. Теперь его организаторам предстояло использовать ложные показания для шантажа бывших деятелей оппозиции и выжать из них "признания" об их участии в антиправительственном заговоре.
     Правда, свидетельств Ольберга, Рейнгольда и Пикеля было далеко не достаточно. Чтобы ликвидировать не только вожаков оппозиции, но и её рядовых участников, Сталину требовалось продемонстрировать на процессе, что в сферу её действий входила вся страна, её террористические группы орудовали почти во всех областях Советского Союза.

    Из дальних тюрем и лагерей в Москву ежедневно доставлялись всё новые участники оппозиции. По сталинскому замыслу, они должны были изображать членов террористических групп. Из этого "сырья" следователи НКВД отбирали, а затем и "обрабатывали" рядовых участников предстоящего судебного спектакля.
    Но если руководству НКВД сравнительно легко дались "признания" таких людей, как Рейнгольд и Пикель, следователи среднего звена, действовавшие параллельно, никак не могли добиться нужного результата. 

    Заключённые, с которыми они имели дело, упорно отказывались признать, что они готовили террористические акты.
    К тому же у большинства из них было железное алиби - ведь уже несколько лет они находились в тюрьмах, лагерях или в ссылке, в отдалённых частях страны. Молчанов поторапливал следователей; их самолюбие страдало оттого, что нужных начальству результатов не получалось, и они падали с ног от усталости. 

   Наконец, осознав безнадёжность ситуации, на очередном совещании у Молчанова они высказали свои претензии: они не располагают надёжными средствами, чтобы "загнать подследственных в угол" и выжать из них признания. Циркуляр Ягоды, запрещающий применять угрозы и посулы, фактически разоружает их в борьбе с подследственными.
  Молчанов разыграл крайнее изумление. Он просто не может поверить, чтоб они, опытные чекисты, с таким многолетним стажем работы в "органах", так уж буквально понимали циркуляр народного комиссара!

- Чекист должен быть не только хорошим следователем, но и грамотным политиком, - многозначительно заявил Молчанов. - Он должен уметь рассудить, что имеет к нему отношение, а что не имеет, что написано для него, а что - просто из соображений высшей политики.
- Но как же это различить? - спросил один из следователей. - Циркуляр подписан самим наркомом и предназначен именно для нас!

- Теперь вы знаете, как! - отрезал Молчанов. - Я вам говорю это официально, от имени наркома: идите к своим подследственным и задайте им жару! Навалитесь на них и не слезайте с них до тех пор, пока они не станут сознаваться!
        Каждый из присутствующих знал, кому принадлежит эта циничная фраза.
     Её ещё в 1931 году употребил Сталин, когда тогдашний начальник Экономического управления НКВД Прокофьев докладывал ему о деле арестованных меньшевиков Суханова, Громана, Шера и других.
     Недовольный тем, что Прокофьеву не удаётся заставить их сознаться, будто они вели переговоры с генеральными штабами иностранных государств, Сталин заявил ему: "Навалитесь на них и не слезайте, пока они не начнут сознаваться"

     Отныне следователи всеми силами старались наверстать упущенное. Тем не менее, на первых порах всё оставалось по-прежнему. За две недели, прошедшие после совещания у Молчанова, целая армия следователей сумела вырвать "признание" только у одного из обвиняемых.
     Между тем Сталин ежедневно справлялся о ходе следствия. Чтобы как-то ускорить дело, Молчанов с согласия Ягоды собрал ещё одно совещание следователей, пригласив на него секретаря ЦК партии Ежова.

   На совещании тот произнёс речь, подчеркнув исключительную важность предстоящего процесса для всей партии, и призвал следователей быть более твёрдыми и беспощадными с врагами партии. Ежов пересыпал своё выступление избитыми лозунгами вроде: "Нет таких крепостей, которые большевики не сумели бы взять!", обращался к самолюбию следователей.
   Однако наибольшее впечатление на собравшихся произвело одно место в его речи, где зазвучала новая нога, обращённая непосредственно к ним: 
    "Если, - сказал Ежов, - кто-то из вас испытывает сомнения и колебания, если кто-нибудь по той или иной причине чувствует, что он не в силах справиться с троцкистско-зиновьевскими бандами, - пусть скажет, и мы освободим его от следовательской работы".
    Все прекрасно понимали, что за этим последует: отказ вести дело "троцкистско-зиновьевских бандитов" будет расценен как протест против организации самого "дела", и отказавшегося ждёт немедленный арест. 

    Каждый теперь осознал, что, не сумев добиться признания подследственного, он рискует быть заподозренным в сочувствии ему,
    Ближайшая же неделя дала неожиданно большое число "признаний".
Одна из следственных групп, возглавляемая начальником отдела Специального политического управления НКВД Южным - человеком насквозь аморальным и бесчестным - добилась признаний сразу от пяти заключённых, показания которых затронули к тому же Зиновьева и Каменева.
  Это были преподаватели марксизма-ленинизма из Ленинграда и Сталинграда, только недавно попавшие в тюрьму и никогда не принадлежавшие ни к какой оппозиции. Им предъявлялось обвинение только в том, что в их учебных заведениях действовали нелегальные троцкистские кружки. Секрет успеха Южного был прост: узнав, как большое начальство поступило с Рейнгольдом и Пикелем, он применил к бедным преподавателям тот же нехитрый приём.

    Молчанов, дознавшись об этом, собрал специальное совещание, на котором сурово критиковал поведение Южного и его помощников. В данном случае нельзя было, оказывается, уговаривать подследственных дать показания против Зиновьева и Каменева "в интересах партии", необходимо было заставить их осознать тяжесть своих преступлений и раскаяться. 
   "Такая работа, - негодовал Молчанов, - не имеет ничего общего с подлинным следствием!"
   "Я мог бы, - продолжал он, - хоть сейчас выйти на Лубянскую площадь, созвать сотню партийцев и сказать им, что партийная дисциплина требует от них дать показания против Зиновьева и Каменева в интересах партии. 

       За какой-нибудь час я соберу сотню таких заявлений за их подписями! Никто не давал вам права обращаться к арестованным от имени партии! 
       Методы такого рода, - поучал Молчанов, - могут применяться только в виде исключения по отношению к особо важным обвиняемым, да и то лишь по специальному разрешению товарища Ежова. 
      А вам необходимо вести следствие так, чтобы арестованный ни на секунду не усомнился, что вы действительно считаете его виновным. Можете играть на его любви к семье, на специальном постановлении, касающемся детей, в общем, на чём хотите, но соглашаться с арестованным, что он лично не виновен, и такой ценой получать его признание - абсолютно недопустимо!"
      Сделав троицу Ольберг-Рейнгольд-Пикель своим послушным орудием, организаторы процесса начали расширять масштабы дела.
     Для начала НКВД арестовал тех, на кого наговорил его же тайный агент Ольберг, да к тому же по указке Молчанова. Многочисленные аресты были произведены в Минске, где Ольберг, направляясь из Германии в Москву, останавливался у своих родственников, и в Горьком, где он работал преподавателем. Среди арестованных в Горьком я припоминаю Елина - члена бюро Горьковского обкома, Федотова - директора пединститута, Соколова, Кантора и Нелидова - преподавателей того же института.

    Это был тот самый Елин, сигнализировавший в НКВД и в ЦК партии о своих подозрениях насчёт Ольберга и получивший по телефону от Ежова приказ не чинить Ольбергу препятствий.

    Таким образом, Елин понял, что Ольберг - вовсе не эмиссар Троцкого, каким организаторы процесса рассчитывали представить его стране, а тайный агент НКВД. В общем, Елин знал слишком много, почему и был расстрелян без всякого судебного приговора. 
    Его имя, однако, было упомянуто Ольбергом на суде, когда тот перечислял террористов, якобы готовивших убийство Сталина.

    Директор пединститута Федотов, тоже "выданный" Ольбергом, находился под следствием сначала в Горьком, в областном управлении НКВД, а в дальнейшем - в Москве, где его допрашивали под присмотром Молчанова и Когана. 
   Мне довелось читать федотовские показания, и я полагал, что этот человек, представленный в них активным пособником Ольберга в подготовке покушения на Сталина, займёт видное место на скамье подсудимых. Однако на суде он не появился. Возможно, организаторы процесса не вполне ему доверяли и опасались, как бы он не переменил своих показаний, данных на следствии в НКВД.

    Среди тех, кто был замешан в дело самим Федотовым, правда, по требованию Молчанова, оказался известный физик академик Иоффе, работавший в Ленинграде. Но когда на совещании в Кремле Молчанов докладывал о показаниях Федотова Сталину, тот сказал: "Вычеркните Иоффе. Он ещё может нам понадобиться!"
Эта реплика была полной неожиданностью для Молчанова - не кто иной, как Сталин, двумя неделями ранее распорядился, чтобы Иоффе фигурировал в показаниях Федотова как один из его сообщников...
   Следствие по делам Соколова и Нелидова, преподавателей Горьковского пединститута, упоминавшихся в показаниях Ольберга, было поручено Кедрову. 
          Кедров был сотрудником иностранного управления НКВД и входил в группу следователей, возглавляемую Борисом Берманом, заместителем начальника этого управления.
          В данном случае речь идёт о так называемом Кедрове-младшем, которому было тогда года тридцать два. 

           Он принадлежал к семье старых революционеров: его отец, по образованию физик, жил в своё время в Швейцарии вместе с Лениным. 
          После Октябрьской революции Кедров-старший был назначен членом коллегии ВЧК и прославился чрезвычайно жестокой расправой над бывшими царскими офицерами в Архангельске, учинённой, как только Красная армия заняла этот город.
        Двумя годами позже Кедров был признан душевнобольным. Он прошёл курс лечения и постепенно выздоровел, однако врачи признали, что он больше не может занимать руководящие должности, и ЦК назначил ему персональную пенсию.

         Внешность Кедрова-старшего была весьма примечательной. Высокий, всегда держащийся прямо, с красивым, смуглым лицом и большими чёрными, горящими, как угли, глазами, он казался мне воплощением мятежного, бунтарского духа. Его чёрные как вороново крыло волосы, всегда были взлохмачены. Необыкновенно выразительные глаза Кедрова постоянно как бы искрились. Возможно, это были искры безумия.

        Кедров-младший походил на отца, но не унаследовал его яркую и оригинальную внешность. Он был осторожен, замкнут, вечно поглощён своей работой. Не одарённый способностью к критическому мышлению, он воспринимал всё исходящее от партии и от начальства как непреложную истину.

        Соколов был быстро сломлен Кедровым. Он согласился подтвердить показание Ольберга насчёт студенческой делегации, которая будто бы намеревалась совершить покушение на Сталина во время первомайской демонстрации на Красной площади.

          Кедров воспользовался привязанностью Соколова к своей семье, которую он стремился оградить от преследований, и его глубокой приверженностью партийной дисциплине. Преподаватель истории, обязанный ежедневно внушать студентам ненависть к вождям оппозиции, Соколов в принципе не возражал против того, чтобы подписать ложные показания, необходимые ЦК партии для дискредитации Троцкого, Зиновьева и Каменева. Фактически Соколова интересовал лишь один вопрос: что его вернее спасёт - подписание требуемых от него "признаний" или, напротив, отказ от самооговора.

        Если бы Соколов мог рассчитывать на то, что суд беспристрастно рассмотрит выдвинутые против него обвинения и защитит его от домогательств НКВД, он, несомненно, держался бы твёрдо. Но такой надежды у него не было. Как опытный партийный пропагандист, он понимал: коль скоро дело идёт о дискредитации Троцкого, Зиновьева и других политических противников Сталина, суд будет всего лишь играть роль вспомогательного средства, подчинённого ЦК. И в данном случае как суд, так и НКВД руководствуются директивами, получаемыми из одного и того же источника. Ясно, что Соколову не оставалось ничего другого, как подчиниться нажиму следователя и сдаться на милость НКВД.

          Кедров добился "признания" ещё пяти арестованных. Никто доподлинно не знал, в чём секрет его воздействия на подследственных. Молчанов был так доволен его работой, что упомянул его как умелого следователя на очередном совещании.
           Однажды вечером мы с Борисом Берманом шли по одному из коридоров НКВД, направляясь к начальнику Иностранного управления Слуцкому. 

          Вдруг нас остановили душераздирающие вопли, доносящиеся из кедровского кабинета. Мы распахнули дверь и увидели сидящего на стуле Нелидова, преподавателя химии Горьковского пединститута, который, между прочим, был внуком царского посла во Франции. Лицо Нелидова было искажено страхом. 
           Следователь Кедров находился в состоянии истерического бешенства. Увидев Бермана, который был его начальником, Кедров возбуждённо принялся объяснять, что только что Нелидов сознался, что хотел убить Сталина, а затем вдруг отказался от своих же слов. 
            "Вот, вот! - истерически выкрикивал Кедров. - Вот, смотрите, он написал: "Я признаю, что был участником..." и вдруг остановился и не пожелал продолжать. Это ему так не пройдёт... я задушу его собственными руками!"

            Столь невыдержанное поведение Кедрова в присутствии начальства поразило меня. Я с удивлением смотрел на него - и внезапно увидел в его глазах то же фосфорическое свечение и те же перебегающие искорки, какими сверкали глаза его безумного отца.
"Глядите! - продолжал кричать Кедров. - Он сам это написал!.."

         Кедров вёл себя так, словно по вине Нелидова лишился чего-то самого ценного в жизни, точно он был жертвой Нелидова, а не наоборот. Я внимательно посмотрел на Нелидова. 
         Это был молодой человек лет тридцати, с тонким лицом типичного русского интеллигента. Кедров совершенно очевидно внушал ему ужас. Он обратился к нему с виноватой улыбкой: "Я не знаю, как это могло случиться со мной... Рука отказывается писать".

Берман приказал Кедрову прекратить допрос и отослать арестованного обратно в камеру.
    Войдя к Слуцкому, мы сообщили ему об этом эпизоде. 
       Тут я узнал, что такие сцены наблюдаются не впервые. Берман рассказал Слуцкому и мне, что несколько дней назад он и другие сотрудники бросились к кабинету Кедрова, услышав дикие крики, доносившиеся оттуда. 
          Они застали Кедрова вне себя: разъярённый, он обвинял заключённого - это был Фридлянд, профессор ленинградского института марксизма-ленинизма - в попытке проглотить чернильницу, стоящую у него на столе.

            "Я остолбенел, - рассказывал Берман, - увидев эту самую чернильницу - массивную, из гранёного стекла, размером в два мужских кулака... "Как вы можете, товарищ Кедров! Что вы такое говорите!" - бормотал Фридлянд, явно запуганный следователем. 
          Тут мне пришло в голову, - продолжал Берман, - что Кедров помешался. Если б вы послушали, как он допрашивает своих арестованных, без всякой логики и смысла, - вы бы решили, что его надо гнать из следователей... 
         Но некоторых он раскалывает быстрее, чем самые лучшие следователи. Странно, - похоже, он имеет какую-то власть над ними..."

           Берман добавил, что после эпизода с чернильницей он пошёл к Молчанову и просил его отстранить Кедрова от следственной работы, но Молчанов на это не согласился и ответил, что пока Кедрову удаётся выжимать признания из арестованных, он его не уводит.
Многие зарубежные критики московских процессов высказывали предположение, что признания обвиняемых объясняются действием гипноза или же специальных лекарств. 
Но мне никогда не приходилось слышать от следователей об использовании подобных средств, по крайней мере на первом из судебных процессов. Если такие методы и применялись, мне о них ничего не известно. 
           Но я не сомневаюсь, что Кедров обладал способностью гипнотического внушения, хотя, может быть, и сам того не сознавал. Думается, что случай с Нелидовым был явным примером такого воздействия.
…………………………
НИ ГРОША-ТО НАША ЖИЗНЬ НЕ СТОИТ!
           Следствие по делу продвигалось гораздо медленнее, чем хотелось бы Сталину. Руководители НКВД знали, что даже инквизиторские методы не гарантируют немедленных результатов. Сломить волю арестованных обычно удавалось только после того, как они были измотаны физически и морально, а это требовало времени.

           Сталин, однако, проявлял нетерпение. Чтобы ускорить ход следствия, Ежов и Ягода начали практиковать ночные обходы следственных кабинетов. Они взяли за правило появляться внезапно, между часом ночи и пятью часами утра. В каждом из кабинетов они задерживались минут на десять-пятнадцать, молча наблюдая, как следователь "работает" Эти ночные визиты держали следователей в состоянии непрерывного нервного возбуждения и заставили их с удвоенной энергией обрабатывать арестованных целые ночи напролёт.
Первый более или менее значительный сдвиг произошел в мае 1936 года. В течение этого месяца "признания" были получены от пятнадцати обвиняемых. 
            Из них около десяти находились в ведении сотрудников Секретного политического управления НКВД, возглавляемого Молчановым. 
Это дало ему основание обрушиться на следователей, переданных в его подчинение из других управлений: они дескать "просиживают ночи напролёт со своими подследственными, не проявляя энергии и решительности".

            На том же совещании Молчанов привёл такой пример: следователя Д. из Особого управления он застал во время ночного обхода спящим за столом.
Дело было в три часа ночи; подследственный, сидя напротив Д., тоже задремал. Это было грубым нарушением дисциплинарных правил и могло бы иметь для Д. серьёзные последствия, если бы, например, арестованный, воспользовавшись случаем, выбросился из окна. Молчанов сурово осудил "таких следователей, как Д.", неустанно при этом восхваляя работников собственного управления.

            Между тем всё объяснялось просто.
Д., способный и опытный специалист в области следственной работы, был мало искушён в приёмах шантажа и моральных истязаний. 
             Некоторое время он слушал Молчанова, не реагируя на его слова, но затем, не выдержав, встал и заявил, что в Особом отделе он успешно вёл не менее важные следственные дела, чем те, которые поручаются следователям Молчанова. К тому же действительная подоплека их успехов хорошо известна всем присутствующим.

             Задетый за живое Молчанов спросил Д., на что он намекает. "Да всё очень просто, - отвечал тот. - И нечего удивляться, что признания получены именно вашими следователями. Ведь общее руководство следствием находится в руках вашего управления, вот ваши сотрудники и выбирают себе арестованных, у кого есть дети... А нам достаются те, у кого детей нет. Кроме того, ваши сотрудники вначале пробуют расколоть арестованного. Если он сдается, они оставляют его себе, а если выказывают упорство, передают нам".
            Это была правда, хотя для Молчанова и малоприятная. Стремясь выслужиться перед высоким начальством и блеснуть своими кадрами, он распределял арестованных именно так, как обрисовал Д. Но слова его содержали и куда более глубокий подтекст: действительно, дети старых партийцев использовались следствием как заложники, и именно это способно было сломить даже самых стойких. Многие старые большевики, готовые умереть за свои идеалы, не могли переступить через трупы собственных детей - и уступали насилию.

          Взбешённый Молчанов обвинил Д. в том, что тот пытается оправдать свою неспособность клеветой на других сотрудников. Он отстранил Д. от работы и направил наркому Ягоде рапорт, предлагая заключить Д. в Соловецкий концлагерь за то, что тот безответственно заснул при исполнении служебных обязанностей.

Марк Гай, непосредственный начальник Д., заступился за него перед Ягодой и отвёл угрозу концлагеря. Д. отделался сравнительно легко: его перевели с понижением из Москвы на периферию.
            Тем временем следователей всё более изматывали эта лихорадочная работа, нервное напряжение и недосыпание. Их ослабевающая энергия поддерживалась только нажимом сверху, особенно ночными обходами начальства. Эти ночные визиты, впрочем, не обходились и без курьёзов.
           Один из следователей, бывший рабочий, падая с ног от круглосуточных допросов, украдкой прихватил с собой бутылку водки. 

           Будучи не в состоянии бороться со сном, он доставал из стола бутылку и делал глоток. Первые ночи это как-то выручало. 
Но однажды он, что называется, перебрал... На его беду, обход этой ночью делал сам Ягода со своим заместителем Аграновым. Они открыли дверь очередной камеры - и их глазам предстала такая картина.
                          Следователь сидел на столе, жалобно восклицая: 
"Сегодня я тебя допрашиваю, завтра ты меня. Ни гроша-то наша жизнь не стоит!" Арестованный стоял рядом и отечески похлопывал его по плечу, пытаясь утешить.
Студенты-террористы Горьковского пединститута, которых Ольбёрг. "выдал" под диктовку Молчанова, собирались убить Сталина во время первомайской демонстрации, стреляя в него из пистолета. Конечно, постановщики этого спектакля чувствовали, что всё это выглядит не слишком убедительно.
       Те, кто понимал что-то в огнестрельном оружии, сознавали, что у реальных террористов не было бы никакого шанса на успех такого покушения. Ведь студентам пришлось бы шагать в колонне демонстрантов на значительном расстоянии от мавзолея, где наверху во время демонстрации стоят члены Политбюро.
        Попасть из пистолета в Сталина - издалека, на ходу - нечего было и надеяться.
Несравненно солиднее в такой ситуации выглядело бы намерение террористов воспользоваться бомбой.
          К тому же бомбы были традиционным оружием российских "цареубийц" ещё со времён "Народной воли". Арест преподавателя химии Нелидова навел следствие на мысль приписать ему изготовление бомб для террористов в химической лаборатории Горьковского пединститута.
Эта идея понравилась Ягоде с Ежовым, и они отрядили в Горький опергруппу под руководством Воловича, заместителя начальника Оперативного управления НКВД. В задачи группы входил обыск химической и физической лабораторий пединститута для получения вещественных доказательств, подкрепляющих версию. 
          Ягода рассчитывал, что в институтских лабораториях наверняка найдутся какие-нибудь взрывчатые вещества, применяемые при научных исследованиях. Как только они будут обнаружены, следователи заставят Нелидова и других его сослуживцев показать на допросах, что взрывчатка принадлежала троцкистам и предназначалась для изготовления бомб.
            Группа Воловича провела в Горьком дней шесть или семь. По возвращении любивший порисоваться Волович пригласил всех начальников управлений и их заместителей в кабинет Молчанова, где должен был состояться его доклад о сенсационных результатах поездки.
Начал Волович с демонстрации бомб, изъятых при обыске лабораторий Горьковского пединститута. Он выложил на стол с полдюжины полых металлических шаров, диаметром около трёх дюймов.  
              
                    Шары были ржавыми и выглядели очень непрезентабельно.
            С лукавой усмешкой Волович объявил, что это - оболочки для троцкистских бомб. Затем он во всеуслышание зачитал несколько официальных документов, состряпанных им в Горьком. 
Один из документов удостоверял, что корпуса для бомб были обнаружены во время обыска зарытыми в песок в физической лаборатории пединститута, однако в списке оборудования лаборатории не значатся. Цель Воловича была ясна: показать, что шары принадлежали не лаборатории, а террористам, которые принесли их в институт и спрятали, чтобы в дальнейшем начинить взрывчатыми веществами.
          - Когда один из лаборантов, - цинично повествовал Волович, - заметил, что эти корпуса дескать принадлежат лаборатории и когда-то применялись для физических исследований, я тут же его поймал: 
           "Ага! Вам что-то о них известно? Присмотритесь-ка к ним получше и скажите мне, точно ли это те же самые!" 
             Парень задрожал и сказал, что ошибся и видит их впервые.
Волович прочел также официальное заключение, составленное специалистом местного военного гарнизона.
           В заключении утверждалось, что эти металлические шары представляют собой корпуса для бомб и в случае заполнения взрывчатым веществом будут обладать "огромной разрушительной силой". 
            Молчанов и его помощники не могли скрыть удовольствия от того, с какой ловкостью Волович сумел превратить безобидные металлические шары, совершенно очевидно относящиеся к оборудованию физической лаборатории, в зловещие "корпуса для бомб". Волович чувствовал себя героем.
       Документы, которые он прочел собравшимся, действительно производили некоторое впечатление. Что же касается шаров, то стоило взглянуть на них - и становилось ясно, что Волович попросту смошенничал.

        Начальник погранвойск Фриновский взял со стола один из шаров и, поглядывая на него с презрительной усмешкой, обратился к Воловичу:

- Если вам требуются корпуса для бомб, можете зайти ко мне, я вам дам настоящие. 
У меня найдутся любые гранаты, какие только пожелаете: немецкие, английские, японские. А те, что вы сюда привезли, для бомб не годятся. Любой, хоть мало-мальски разбирающийся в этом деле, скажет вам то же самое!

После такой сцены энтузиазм сторонников "бомбовой" версии угас. 

Тем более что и Нелидов, предназначавшийся на роль конструктора бомб, по-прежнему отказывался подписывать ложные признания. Впрочем, организаторы процесса не смогли окончательно отвергнуть эту версию. Протокол обыска, произведённого в Горьковском пединституте, и другие бумаги, приведённые Воловичем, были присоединены к материалам дела. Но, насколько я помню государственный обвинитель не демонстрировал на суде эти металлические шары и не стремился обратить внимание судей на легенду насчёт бомб.

ДОЛГ ПАРТИЙЦА

В середине мая 1936 года в Кремле состоялось важное совещание, в котором приняли участие Сталин, Ежов, Ягода, а также помощники последнего Агранов, Молчанов и Миронов, На совещании обсуждался единственный вопрос: обвинения, сфабрикованные в адрес Троцкого.
Зная, какое исключительное значение Сталин придает всему, что касается Троцкого, Молчанов подготовил специальную карту, наглядно представляющую, когда и через кого Троцкий участвовал в "террористическом заговоре". 
          Паутина разноцветных линий, на этой карте изображала связи Троцкого с главарями заговора, находившимися в СССР. Было показано также, кто из старых членов партии уже дал требуемые показания против Троцкого, а кому это ещё предстоит. Карта выглядела внушительно, прочно связывая между собой Троцкого и главарей заговора в СССР.

      Выслушав сообщения руководителей следствия, Сталин привлёк их внимание к тому факту, что не хватает подследственного, который мог бы показать, что он был направлен Троцким в Советский Союз для того, чтобы совершить террористический акт. Молчанов напомнил Сталину, что такое признание уже подписано Ольбергом. 
       Однако Сталин, не без оснований гордящийся своей отличной памятью, возразил, что согласно показаниям Ольберга он получил своё задание не от самого Троцкого, а от его сына - Седова. 
           Тут Ягода заметил, что ничего не стоит переписать показания Ольберга. Пусть там будет сказано, что перед отъездом в Советский Союз он имел свидание с Троцким и получил инструкции относительно террористического акта лично от него. 

         Предложение Ягоды не удовлетворило Сталина, Он сказал, что переписка показаний Ольберга "не решает проблемы" и что было бы полезно добавить двоих или троих надёжных людей типа. 
          Ольберга, которые могли бы засвидетельствовать, что именно они были посланы в Советский Союз Троцким и тот лично дал им указания о проведении террористического акта.

            Желая угодить Сталину, Молчанов заявил, что у него есть два тайных агента, гораздо более квалифицированных, чем Ольберг, которые могли бы прекрасно сыграть эту роль на суде, однако это не простые агенты, а бывшие нелегальные представители секретного политического управления НКВД в германской компартии. 
          В настоящее время они заняты сбором информации о центральном аппарате Коминтерна. 
           Это - некие Фриц Давид и Берман-Юрин, Молчанов охарактеризовал обоих как преданных и дисциплинированных членов партии. Сталин сразу же согласился с включением их в состав обвиняемых.
            Ягоде предложение Молчанова не понравилось. Как это он решился назвать Фрица Давида и Бермана-Юрина, не согласовав этот вопрос с ним, Ягодой? 
         Инициатива Молчанова была тем более неумной, что эти двое сумели организовать НКВД секретную службу внутри Коминтерна так ловко, что Ягода знает всё, что там происходит. Благодаря им Ягода постоянно имел возможность обращать внимание Сталина на опасные фракционные группы в зарубежных компартиях и разные нежелательные поползновения иностранных представителей Коминтерна, тем самым демонстрируя Сталину и Политбюро, как хорошо НКВД информирован. 

           Сразу же найти замену Фрицу Давиду и Берману-Юрину невозможно. Эти двое досконально знают коминтерновскую кухню, у них масса друзей в руководстве зарубежных компартий и сверх того большой опыт секретной работы на НКВД.
               Включение Фрица Давида и Бермана-Юрина в предстоящий процесс имело ещё одну неприятную сторону. 

              Такие серьёзные фигуры не могли быть введены в игру в любой произвольный момент, точно пешки, - и уж тем более в уголовный процесс, притом в качестве подсудимых! Оба они состоят в ВКП(б) и, хотя их работа на "органы" носит неофициальный характер, они считаются ответственными сотрудниками НКВД. 
          Принося их в жертву, Молчанов нарушил элементарную товарищескую этику: это был первый случай, когда оперативник НКВД предложил собственных коллег на роль обвиняемых по уголовному делу.

          Впрочем, недовольство Ягоды носило чисто платонический характер и ничего уже не могло изменить. Предложение Молчанова было одобрено Сталиным, и ход событий принял необратимый характер. Не прошло и месяца, как Фриц Давид и Берман-Юрин были арестованы. Обоим объявили, что Центральный комитет оказал им большое доверие, избрав их на роль фиктивных обвиняемых, которым на предстоящем процессе предстоит исполнить волю партии. Тому и другому ничего не оставалось, как с энтузиазмом принять на себя это поручение своей партии и НКВД. Неизвестно, был ли энтузиазм искренним, но не выказать его было нельзя.

            Под диктовку Молчанова, своего начальника, оба дали показания, что в конце ноября 1932 года каждый из них независимо от другого посетил Троцкого в Копенгагене и получил от него задание отправиться в Советский Союз и совершить террористический акт против Сталина.
На судебном процессе Фриц Давид и Берман-Юрин всеми силами старались помочь обвинению разыграть заранее подготовленный спектакль. Однако, хоть сами они были направлены сюда в качестве мнимых обвиняемых, это не помешало суду приговорить их к смертной казни, а "органам" - расстрелять вместе с другими, настоящими обвиняемыми».

       Показав вам уважаемый читатель   т как при участии Г. Молчанова  было фабриковано  первое Московское дело троцкистов и почему  действия Молчанова вызвали неудовольствие И. Сталина,   я  хочу все же  далее расширить ваши познания,  в вопросе  о том как в СССР  работала секретная  агентура.
         В связи с чем у нас вызывается второй  свидетель сам Н. Ежов.

         Усаживайтесь поудобнее уважаемый читатель и внимательно прочитайте все это!

        А потом, оторвавшись от чтения и осознав прочитанную информацию, оглянитесь вокруг себя, припомните своих друзей и особенно подруг и не покажутся ли они вам  «агентами», правда уже ФСБ РФ, или КГБ Белоруссии  или СБ Украины? 
       А может и самого МОСАДА!  Как знать. Особенно если ваша жена или подруга еврейка или вы ярый антисемит - жидоборец?

        И если покажется, а первое впечатление самое правильно, то вы уважаемый читатель, уже под «колпаком» спецслужб!
        И вот вам мой совет! 
        Не повторяйте судьбу Г. Молчанова.
        Не сидите сложа руки и не ждите пока за вами придут!

         Нижеприведенный документ очень важный для понимания той силы на котором происходил 1937-1938 года в СССР так называемый «большой террор». 
    Усовершенствованная Н. Ежовым с 1935 года работа  сотрудников НКВД ССР с агентурной сетью по разоблачению « врагов народа»  и дала в руки  палачей  из НКВД  ее  миллионные невинные   жертвы.

         Письмо Н. И. Ежова И. В. Сталину о предстоящем совещании руководящего состава НКВД СССР и материалы для доклада на совещании

23 января 1935 г. Совершенно секретно
Тов. Сталину

1. Мне кажется, что недостатки Ленинградской ЧК при всех специфических особенностях Ленинграда и руководителей Ленинградской Ч К —явление более широкого порядка. Этими же недостатками в разной мере страдают и другие организации НКВД, в том числе и центральный аппарат.
       В связи с этим я счел необходимым представить Вам ряд своих соображений о недостатках работы ЧК и некоторые мероприятия, которые, мне кажется, улучшили бы работу Управления Государственной безопасности НКВД.

Пока направляю записку об организации агентурной работы. В ближайшие дни представлю свои соображения по организации следственной работы и взаимоотношениях с прокуратурой (взаимоотношения с прокуратурой, по-моему, настолько ненормальны, что требуют вмешательства ЦК).
И третья записка —о кадрах чекистских органов.

1 Вписано от руки. 
В направляемой записке по организации агентурной работы я касаюсь только недостатков и не говорю о положительных сторонах работы, которые, по-моему, общеизвестны. Кроме того, считаю необходимым оговориться, что со всеми этими недостатками в агентурной работе довольно энергичную борьбу ведет руководство НКВД. Однако, и здесь, по-моему, без серьезной помощи со стороны ЦК не обойтись.

2. Мне сообщил тов. Ягода о том, что он согласовал с Вами вопрос о моем выступлении на совещании уполномоченных НКВД с критикой недостатков работы ЧК на примере Ленинграда. Без Ваших прямых указаний я выступить не могу.
3. По всем этим вопросам я прошу принять меня лично. Я займу немного времени. Если Вы не сможете меня в ближайшее время принять и будете считать необходимым мое выступление на совещании чекистов, прошу дать указание, могу ли я выступить в духе той записки, которую я Вам направил.

Ежов.

Приложение

Тов. Сталину
Совершенно секретно

        Мне кажется, что недостатки Ленинградской ЧК при всех специфических особенностях Ленинграда и руководителей Ленинградской ЧК — явление более широкого порядка. Этими же недостатками в разной мере страдают и другие организации НКВД, в том числе и центральный аппарат.
В связи с этим, я счел необходимым представить Вам ряд своих соображений о недостатках работы ЧК и некоторые мероприятия, которые, мне кажется, улучшили бы работу Управления Государственной безопасности НКВД.

I. О размерах агентуры и организации ее работы.

Основой всей работы ЧК по розыску является агентура. Размеры агентуры и работа с агентурой организованы следующим образом:
          1. Сеть агентуры общего осведомления. Это так называемые «осведомители». Сеть осведомления очень велика. Она по каждой области в отдельности насчитывает десятки тысяч людей. 
          Никакого централизованного регулирования размерами осведомительной сети нет. В каждой области она устанавливается произвольно и зависит, главным образом, от вкуса, методов и понятий о чекистской работе со стороны областных руководителей, а чаще всего со стороны рядовых работников областных управлений ЧК или их низовых организаций (райотделение, горотделение, оперсектора).
          Всего по Союзу по недостаточно точным данным имеется 270.777 осведомителей».

         (Вот она казалось бы сенсационная цифра! -Но сейчас их наверно в 10 раз больше -автор)

       «Кроме этого количества Оперативный отдел имеет осведомителей по неорганизованному населению, так называемое дворовое осведомление; затем специальная сеть осведомителей по Армии и транспорту. Учета осведомителей этой категории нет. Во всяком случае, общее количество осведомителей в целом по Союзу будет, примерно, составить 500 тыс. человек.
         Настолько в этом деле господствует самотек, показывает сопоставление количества осведомителей по отдельным краям и областям. Например, Саратовский край имеет всего 1.200 осведомителей, тогда как Северный край— 11.942 чел. Такое же, примерно, соотношение и по другим сопоставимым краям и областям.
            Осведомители никакого заработка от Наркомвнудела не имеют, работают бесплатно.

        Работа осведомительной сети организована на следующих началах. 

         Из числа наиболее активных осведомителей выделяются так называемые резиденты. Резиденту подчиняют в среднем 10 чел. осведомителей. 
          Резиденты тоже работают бесплатно, совмещая работу в ЧК со своей основной работой по службе в учреждении, на производстве и т. п.
            Всего по учтенным данным по Союзу имеется 27.650 чел. резидентов. (Это количество не входит в названное мною выше число 270.777 осведомителей.)
          Таким образом, та или иная чекистская организация непосредственного общения с осведомителем не имеет.
            Он связан со своим резидентом, работающим добровольно и бесплатно. Через резидента ЧК получает осведомление от руководимой им десятки. В целом руководство осведомительной сетью возложено на Секретно тиблитический отдел Управления Государственной безопасности у центре и на Секретно-политические отделы в краях и областях.

            Сеть агентуры специального осведомления. Это так называемые к спецосведомители». 

         Если в задачу осведомителей вообще входит осведомление обо всем, что он заметит ненормального, то в задачу специального осведомителя входит освещение только специальных вопросов.

         Исходя из этого, агентура специального осведомления формируется соответствующими отделами в Управлении Государственной безопасности под углом тех специфических задач, которые себе ставит каждый отдел в отдельности (ЭКУ —вредительство, диверсии; Особый отдел — шпионаж, террор, контрреволюция; Секретно-политический отдел — политические партии, духовенство и т. п.).

           Этот тип осведомителя по всему смыслу его организации должен быть более квалифицированным человеком, ориентирующимся в специальных вопросах. Соответственно ведущимся отделом разработкам они вербуются в определенных слоях населения (для освещения духовенства — главным образом среди духовников, для освещения интеллигенции —в среде писателей, художников, инженеров и т. п.). 

        По типу спецосведомители — это нечто среднее между осведомителем вообще и настоящим агентом ЧК, ведущим активную разработку того или иного контрреволюционного образования. 

           Спецосведомители работают тоже в подавляющем большинстве своем бесплатно, за редчайшим исключением.
            В деле установления количества спецосведомителей господствует такой же самотек. Никакого централизованного учета этой категории осведомителей нет. Не знает его даже и взятый в отдельности каждый отдел Центрального управления. 
             О количестве спецосведомителей знают только специальные отделы в краях, областях, республиках или в нижестоящих чекистских организациях, там где соответствующие отделы существуют.
           Насколько мне удалось ознакомиться в Ленинграде, количество этой агентуры тоже представляет собой внушительную цифру. 
           По Ленинграду, если взять все отделы в целом, спецосведомителей насчитывается до 2 тыс. человек. В отличие от общих осведомителей спецосведомитель связан непосредственно с соответствующим отделом ЧК и направляет туда свою информацию. 
           Промежуточного звена в виде добровольно бесплатно работающего резидента здесь, как правило, нет.

           3. Сеть основной агентуры ЧК. Это так называемые агенты. Эта сеть агентуры оплачивается. Помимо оплаты за работу они получают и специальные суммы необходимые по ходу разработок (организация пьянки и т. п.).
          Сеть этой активной агентуры, работающей по определенным заданиям значительно меньшая, однако, и она по отдельным областям насчитывает иногда сотни людей. Состав агентуры тоже никем не регулируется, а устанавливается произвольно работниками краевых и областных управлений НКВД. 
         Размеры этой сети находятся в прямой зависимости от характера ведущихся тем или иным областным или краевым управлением разработок. Никакого централизованного учета сети нет.

II. О порядке вербовки агентуры и руководстве ею.

     Такое огромное количество агентуры само по себе в значительной степени уже определяет вопрос, кто вербует агентуру. Практически сложившийся порядок вербовки агентуры следующий.

       1. По общей осведомительной сети вербовка, как правило, производится не собственным аппаратом ЧК, а бесплатно работающим резидентами, т.е. теми же осведомителями. Аппарат любого звена ЧК отгорожен стеной от осведомителей. Никого в глаза они не знают по той простой причине, что система организации руководства построена таким образом, что непосредственным руководителем осведомителей оказывается бесплатно работающий резидент.
           Только резидент знает своих осведомителей, и только резидента знают в ЧК. Работа по вербовке агентуры и по ее руководству целиком построена на доверии резиденту. Если принять во внимание, что резидент руководит в среднем десятью осведомителями, что резидент вербуется тоже из наиболее активных осведомителей, что резидент имеет какую-то свою основную работу, то станет совершенно понятным, насколько слабо поставлено руководство осведомительной сетью.        

        Для того чтобы активно руководить осведомительной сетью, давать ей повседневное направление в работе: какое именно осведомление интересует ЧК в зависимости от обстановки, — требуется очень много времени. Резидент, загруженный своей основной работой, такого внимания уделять осведомителю не может. Как правило, с осведомителями резидент встречается очень редко.

       2. Спецосведомители вербуются соответствующими отделами органов ЧК (начиная от района и кончая Центральным аппаратом). 
        Вербовка спецосведомителей фактически ложится целиком на рядовых работников соответствующих отделов ЧК. На основании выборочной проверки в Ленинграде установлено, что дело вербовки спецосведомления было почти целиком передоверено штатным практикантам и пом. уполномоченным, с которыми спецосведомители и поддерживают постоянную связь.

          Руководство спецосведомителями тоже фактически находится в руках штатных практикантов и пом. уполномоченных. Если принять во внимание, что штатные практиканты и пом. уполномоченных являются самыми низшими должностными лицами в ЧК, ведущими на 90 % техническую работу, то станет совершенно очевидным, насколько неквалифицированно руководство спецосведомлением.
           Можно с уверенностью сказать, что почти каждый спецосведомитель по общему уровню развития, а также и по знанию конкретно порученного ему дела знает больше, чем его руковаз

        3. Особое, исключительно ответственное значение имеет вербовка агента — платного работника ЧК по той или иной специальной разработке.

           Практика заграничных разведок, да и старой царской охранки показывает, какое огромное решающее значение в работе придавали делу вербовки нужного агента. 
        Даже имеющаяся в этой области мемуарная и специальная литература показывает, насколь[ко] ответственным людям поручалось дело вербовки агентов и насколько сложен сам по себе процесс этой вербовки с точки зрения выбора агента. В самом деле, здесь играет роль не столько количество агентуры, сколько ее качество.
       Один хороший агент по той или иной организации может дать больше, чем сотня плохих агентов.
          Кроме всего этого сама среда, из которой вербуется агентура, чрезвычайно разнообразна. В зависимости от характера разработки иногда необходимо вербовать и прямого белогвардейца, спекулянта, попа, политического деятеля и т. п. Отсюда очевидно, насколь[ко] острым сам по себе является вопрос о вербовке и в особенности о руководстве такого рода агентурой.
          Несмотря на все это, и в этом деле господствует сплошной самотек. Вербовка этого рода агентуры тоже передоверена второстепенным людям. В подавляющем большинстве случаев агентов вербуют рядовые работники ЧК (уполномоченные, оперуполномоченные) и очень редко — начальники отделений, или начальники отделов. 
        Правда, окончательное утверждение агента должно быть санкционировано начальником отдела, однако, это превратилось в пустую формальность, ни к чему не обязывающую. Как правило, начальник отдела, утверждающий завербованного агента в глаза его никогда не видит, а утверждает лишь по формальным признакам, представленным ему уполномоченным или начальником отделения.
         В Ленинграде в деле вербовки агентуры дошли прямо до безобразия. 

          Например, Особый отдел в 1934 г. однажды обнаружил, что у него почти нет агентуры, и решил обзавестись последней. 
           Ныне осужденный зам. начальника Особого отдела Янишевский созвал всех работников отдела и установил контрольные цифры вербовки.
            Каждый работник Особого отдела, начиная с пом. уполномоченного, обязывался завербовать ежедневно не менее 10 чел. агентов. 
            Некоторые ретивые работники Особого отдела, когда я их допрашивал по этому поводу, не только не понимали всей глупости и преступности такого рода вербовки агентуры, но хвастались, что они это задание перевыполнили, давая в день по 15 и 20 агентов.

        Совершенно очевидно, что при таком способе вербовки агентуры не один десяток матерых контрреволюционеров воспользовались широко открытыми дверями ЧК для того, чтобы, «завербовавшись», вести свою подрывную работу внутри ЧК. Факты, о которых я сообщу ниже, целиком это дело подтверждают.

       Руководство агентурой тоже фактически находится в руках уполномоченного или оперуполномоченного. В редких случаях руководит сам начальник отделения и еще реже — начальник отдела. Благодаря такой системе руководства малоквалифицированных людей, часто очень квалифицированными агентами, фактически сводят руководство на нет и предоставляют все возможности агентуре дезинформировать ЧК.

             II. Следственный аппарат ЧК.

            Строго говоря, никакого специального следственного аппарата в ЧК не имеется. 
           Если считать, что основой работы ЧК является розыск (агентура) и следствие, то между этими двумя видами работы никакого разграничения в ЧК не имеется.
           Как правило, человек, ведущий какую-нибудь агентурную разработку, он же ведет и следствие по этой агентурной разработке в случае ее окончания.
          На практике это дело представляется в следующем виде.
         Тот или иной уполномоченный, руководя своим агентом или группой агентов, доходит до такого момента агентурной разработки, когда он заводит следственное дело. Заведение следственного дела, а, стало быть, и аресты ему санкционирует начальник отделения.
           После этого этот же уполномоченный, руководивший агентурной разработкой, ведет следствие. Такое сращивание агентурной и следственной работы имеет наряду с целым рядом своих положительных сторон также и ряд отрицательных. 
          К положительной стороне относится в первую очередь то, что работник ведущий следствие, знает дело, начиная с его истоков, т. е. с первой агентурки. 
          Зная агентурное дело, ему легче вести следствие. Кроме того, в процессе следствия, как правило, выясняется необходимость дополнительных агентурных разработок и новой агентурной установки, которые следствие и проводит. 
        Отрицательной стороной этого сращения розыскной и следственной работы является то, что следователь часто дает много «дутых» дел. 
           Дело в том, что в чекистской практике установилось понятие о квалификации работника, его пригодности и умении работать по ходячему выражению чекистов «сделал хорошенькое дельце». 

      Так как результатом всякого «дельца» является хорошо завершенное следствие, то часто следователь одновременно руководящий и агентурной работой увлекается и дает направление агентуре в желательном для «дельца» смысле, иногда игнорируя серьезные данные агентуры, которые не совпадают с желанием следователя в нужном духе преподнести дело.

      Таких «дутых» дел в чекистской практике очень много. 

       Если бы можно было бы разделить розыскную работу от следственной, т. е., чтобы розыск вели одни люди, а следствие — другие, в этом случае был бы обеспечен известный контроль следствия над розыском. 
       Я не ставлю сейчас этого вопроса в плоскость положительного разрешения. Для меня не ясен вопрос, насколько это осуществимая вещь, тем более что положительные стороны такого сращения розыскной и следственной работы очень велики. 

      Судя по просмотренным мною ленинградским делам, я должен сказать, что следствие люди вести не умеют. В большинстве случаев следователи — это оперативные работники, у которых более сильной стороной является не ведение следствия, а розыск. 
       Оно и понятно, здесь требуется меньшая квалификация, меньшая культура и т. п. Я думаю, что основой основ слабой следственной работы является крайне низкая квалификация и общая грамотность чекистов. 

         В самом деле, часто чекист из какого-нибудь отдела, как, например, ЭКУ или СПО ведет крупное следствие. Ему в процессе следствия приходится сталкиваться либо с крупными политическими деятелями, либо с крупными специалистами. 

        Для того, чтобы изобличить этого человека, необходимы в первую очередь и общий довольно высокий уровень культуры и знание предмета, о котором идет речь в следствии. Во всяком случае, если не доскональное знание, то добросовестное изучение его в порядке ведения следствия. Ни того, ни другого, как правило, нет.

         Все это еще усугубляется тем, что кадры чекистских следователей совершенно не знают законов, тогда как эта, если можно так выразиться, процессуальная сторона дела играет немаловажную роль. 

         Меж тем, отношения к этой стороне дела у чекистов самое пренебрежительное. Законы, как правило, рассматриваются как какая-то формалистика, законов не соблюдают в процессе всего следствия, а оставляют их на конец. У чекистов уже вошло в быт и их работу, когда окончено следствие —выражаться:
        «Ну, следствие окончено, надо будет оформить дело для прокуратуры».

          Это оформление — самая незначительная для чекистов и самая неприятная часть дела. Для того, чтобы на примерах проиллюстрировать все недостатки следственной работы, можно привести то же следствие по делу зиновьевцев в Ленинграде. При всех огромных положительных достижениях этого следствия, которые ни в какой степени нельзя умалять, оно имеет и целый ряд частных недостатков, порядка, о котором я говорил выше. 

        К примеру, если внимательно прочитать все протоколы следствия, то первое, что бросается в глаза, это общий для всех допрашиваемых стандарт вопросов.

         В большинстве случаев ответы тоже почти аналогичного порядка. 

          Получается это потому, что следователи друг у друга списывают вопросы и часто требуют аналогичных ответов от допрашиваемого. 
          В результате этого, если внимательно приглядеться к протоколам, стирается грань индивидуального допроса каждого подследственного. 

         Результатом же этого и является то, что все протоколы, если в них внимательно вчитаться, политически слишком приглажены и подстрижены. 
           Получается так, что все подсудимые все время вели контрреволюционную работу, достаточно было их арестовать ОГПУ и все начали каяться, политически оплевывать свое прошлое и одобрять мероприятия партии и советской власти. На деле это не так. Я сам был свидетелем этого (через меня прошли почти все подсудимые). Должен сказать, что многие из них ни в какой степени не раскаялись, наоборот, при аресте они лишь более ярко выпятили свое контрреволюционное лицо и сущность. 

           Конечно, я не предлагаю записывать все ругательства, которые они произносили по адресу партии и ее руководителей, однако оттенить эту особенность в протоколах вообще можно было бы. Из них во всяком случае было бы видно более точно лицо врага.
            И, наконец, последнее, на что следует обратить внимание с точки зрения недостатков следствия, это то, что в таком политическом деле правильно был поставлен упор на политическую сторону, однако, совершено обойдены вопросы техники. 

          Меж тем, техника взаимоотношений с партийными и советскими органами, с органами того же ЧК, очень поучительна и интересна. 
             На ней можно было бы заострить внимание наших партийных организаций не только с точки зрения общей политической бдительности, но и с точки зрения распознавания методов повседневной организационной техники врага. 

         К примеру сказать, расстрелянный Румянцев — секретарь Выборгского райсовета: какие он взаимоотношения установил с Райкомом, с кем в районе он связывался, как держал себя, как он обманывал своего председателя, выдавая деньги своим политическим друзьям, как они встречались и т. д. 

         Все это немелочи, а очень серьезное дело в таком своеобразном контрреволюционном образовании как зиновьевская белогвардейщина. Они в методы и технику подпольной работы прошлого времени внесли очень много нового и своеобразного, вытекающего целиком из тех особых условий, в которых эта группа находилась в Советском Союзе. 
       Само по себе двурушничество предопределяло иную техническую связь и технику взаимоотношений с окружающим миром. Таковы отрицательные стороны этого в общем и целом великолепного следствия.

         Надо сказать, что на этом следствии сидели наиболее квалифицированные чекисты, однако и у этой наиболее квалифицированной части чекистов не хватает культуры и знания. Они в разговоре с оппозиционерами терялись, так как многие не знают не только оппозиционной борьбы зиновьевцев, но и истории партии вообще. Словом, у нас нет своих спиридоновичей1, которые нам позарез нужны.

                                     III. Кадры.

       Особенность ЧК такова, что кадры чекистов должны быть особо проверенными. Люди в ЧК находятся на таком остром участке политической работы, что от них требуется очень многое и в первую очередь, чтобы они были закаленными большевиками. В самом деле, связь с агентурой, состоящей часто из чуждых нам людей, отсутствие критики их работы, все это ставит чекистов в особое положение.

       Один предатель среди чекистов может наделать такую уйму контрреволюционных гадостей для Советского Союза, каких не может сделать целая организация.

          Являются ли чекистские кадры в этом смысле если не идеалом, то во всяком случае приближением к нему? 

          Пример состава чекистов ленинградской ЧК не говорит об этом. 

Мне пришлось, просматривая аппарат ленинградской ЧК, вычистить 280 чел. из оперативных отделов, причем надо сказать, что в число проверяемых не вошла милиция, ЗАГС, пожарная охрана и т. п., а вошло, собственно, только Управление государственной безопасности с его Особым отделом, ЭКУ, СПО, Оперодом и т. д. 
       Из этих 280 чел. 180 чел. я вынужден был направить в лагеря и 100 чел. счел возможным использовать не на чекистской работе, а на работе в милиции, ЗАГСе, в пожарных частях и хозяйстве ЧК.
        Среди вычищенных настолько много чуждых нам людей, что они в любой момент могли нас предать. 
        У меня нет уверенности, что они не предавали. Есть бывшие белые офицеры, много дворян довольно видных фамилий, не меньше бывших троцкистов и зиновьевцев, значительная часть просто разложившихся людей и политически и морально. К примеру можно привести..
          Лично я думаю, что я вычислил мало, придется чистку еще продолжить, в особенности в части перевода из Ленинграда на чекистскую же работе в другие места. Однако, я этого проделать не мог по той причине, что пришлось бы разгромить ЧК, тогда как работы было очень много. 

        Я условился с Ягодой так, что после того, как первая партия чекистского пополнения из других краев, которые мы наметили с Ягодой, придет в Ленинград, можно будет через некоторое время продолжить чистку и остального состава чекистов.

           Что собой представляет оставшийся состав чекистов? 

В большинстве случаев это мало культурные люди. Как правило, они загружены с головой оперативными делами, почти совершенно не берут в руки книги, не читают не только политической и экономической литературы, но даже редко читают беллетристику.

Кстати сказать, общее, что бросается в глаза среди чекистов, это пренебрежительное отношение к чтению, к культуре, к знаниям.

             Такое положение с чекистскими кадрами, казалось бы, со всей остротой должно было бы поставить вопрос о воспитательной работе среди чекистов и об их учебе. На деле ни того, ни другого нет. 
     Никакой серьезной политической воспитательной работы среди чекистов не ведется. Все дело сводится, как правило, к тому, что чекисты воспитывают, по любимому выражению многих, в духе «чекистской дисциплины».

         Если это можно называть серьезным воспитанием, то на этом дело ограничивается. Никакого политического воспитания людей в духе преданности партии, в духе большевистской бдительности, прозорливости, скромности — нет. 

        Все воспитание слишком узко сконцентрировано на чекистских особенностях, на своей ведомственной специальности. 

         В этом смысле для чекистов следовало бы взять в пример Красную армию, где наряду с прохождением специфических военных дисциплин, наряду с прохождением специальности, красноармеец и командир воспитываются политически настолько хорошо, что каждый из них проходит одновременно и прекрасную партийную школу. 

     Достаточно сказать, что опыт выделения в качестве начальников политотделов 300 комиссаров полков блестяще себя оправдал, показав, что из них вышли едва ли не лучшие руководители политотделов МТС, хотя, как известно, партия дала немало квалифицированных людей с партийной работы в политотделы.

          Особенность чекистской среды, плюс вся сума их воспитания отражается и на бытовых условиях чекистов. 

           В подавляющем своем большинстве чекисты — это замкнутая среда и в быту их имеются массовые случаи «буржуазности». 
         Достаточно сказать, что жены чекистов стали буквально нарицательным именем.

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 118. Л. 1-9, 33-39. Копия.

             Что же касается лично наркома БССР Г. Молчанова то он по свидетельству того ж Н.И. Ежова, вместе с Г.Г. Ягодой сопротивлялся «раскрытию» широкомасштабного заговора, в связи с чем контроль за подготовкой Первого московского процесса был поручен Ежову.

        Осенью недовольство И. Сталина обернулось отставкой Ягоды с поста наркома внутренних дел; вслед за ним на другую работу был переведён и Молчанов.

      Вот мы и подошли в Белоруссии:

      Нарком внутр, дел БССР 11.12.36—03.02.37 ое же одновременно и нач. ОО ГУГБ НКВД БВО 11.12.36—03.02.37. 

Арестован 03.02.37. 

В марте 1937 года в НКВД начались аресты, одной из первых жертв этих арестов стал Молчанов

4 марта 1937 года арестован в Минске. 

Содержался в Лубянской тюрьме.
9 октября 1937 года Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила Молчанова к ВМН. В тот же день расстрелян на Коммунарке.
         Расстрелян в особом порядке. 
         Не реабилитирован

          Не ясным современному читателю, на мой взгляд остается один факт: «Расстрелян в особом порядке»
          Историки, занимающиеся репрессиями 30-х, хорошо осведомлены о так называемом особом порядке репрессирования. 

          Применялся он, в основном, для сотрудников НКВД, а также некоторых военных и государственных деятелей. “Особый порядок” был крайне узкой и достаточно мало известной в народе процедурной схеме террора 1937 года. 

       Мало известна она прежде всего потому, что репрессировались по ней, преимущественно, работники ГУГБ НКВД, а они обычно никакого сочувствия у людей не вызывают, и второй момент,- в плане чисто количественном, репрессировали по этой схеме относительно небольшое количество человек, она просто меркнет по сравнению с любой массовой операцией или даже с одиозными сталинскими расстрельными списками, составной частью которых и являлся этот так называемый особый порядок.
      Чекисты расстреливались по этим спискам в т.н. «особом порядке». То есть в Военную Коллегию эти списки не поступали.

       Сразу после утверждения Сталиным и его соратниками эти списки направлялись НКВД для исполнения, и сразу следовали расстрелы этих людей. 

       По сути, для нескольких сотен человек (Мемориал проводил такую статистику и выяснил, что в «особом порядке» было осуждено нескольких сотен человек), решение о расстреле без какой-либо формальной судебной процедуры было вынесено Сталиным.

       И, в заключение. Вот что еще известно о Г. Молчанове.
       Звание: комиссар ГБ 2 ранга 26.11.35. 
       Награды: знак «Почетный работник ВЧК—ГПУ (V)» № 177 1923; 
       орден Красного Знамени 20.12.32; 
      знак «Почетный работник ВЧК—ГПУ (XV)» 20.12.32. 
       Примечание: Ордер на его арест был выписан задним числом лишь 07.03.37.

  (конец ч.4)
Все фото к этой части находятся тут: 
http://h.ua/story/373474/

 Комментарии

Комментариев нет